Я чувствовала его взгляд на своей спине. Тяжелый, пронизывающий.

— Уходи, — сказала я, глядя в уплывающее за горизонт солнце. Голос мой прозвучал тихо, плоским, безжизненным тоном. Пустым, как я сама.

Он не ушел. Напротив, я услышала, как он сделал шаг внутрь, как дверь с тихим щелчком закрылась за ним.

— Ну что, сестренка, наигралась? — его голос прозвучал колко, ядовито, каждый слог был отточен, как лезвие. — Или будем дальше играть, изображая родню?

От этих слов во рту выступила горькая желчь. Я сжала пальцы, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Сестренка. Это слово теперь было самым страшным оскорблением.

— Я лишь твоя сестра, — прошептала я, все так же глядя в окно, в уплывающий последний лучик солнца. — У тебя есть невеста.

Он фыркнул, и этот звук был полон такого презрения, что мне захотелось закричать.

— Да, отец когда-то со своим другом решил, что нас непременно нужно поженить. И с тех пор мы зовемся «невеста» и «жених». Она просто прилетела раньше родителей. Вот и вся сказка.

— Здорово, — выдавила я, чувствуя, как каменеет внутри. Вот и все. Просто деловая договоренность. Ничего личного. Ничего такого, что могло бы сравниться с тем, что было между нами. С тем, что сейчас жило во мне.

— Угу, — он бросил коротко. В его голосе не было ни капли тепла. Только холодная, отстраненная ярость. — Я вот спросить зашел. Мы дальше изображаем брата с сестрой или расскажем все родителям?

Я медленно обернулась. Комната уже погружалась в сумерки, и его фигура в дверном проеме была темным, угрожающим силуэтом. Я не видела его глаз, но чувствовала на себе его взгляд.

Расскажем родителям. Сейчас. Когда в гостиной сидит его «официальная невеста», купленная и оплаченная отцами. Когда моя мама сияет от счастья в ожидании своей идеальной свадьбы.

И что? Мы выйдем к ним и скажем: «Здравствуйте. Мы все вам врали. Мы не брат и сестра, мы любовники. А еще, кстати, я ношу под сердцем вашего внука. Но не волнуйтесь, Ирина, ты ему теперь не невеста».

Истерический смех подкатил к горлу. Это был бы конец. Конец всему.

А что мне оставалось? Продолжать эту мерзкую игру? Смотреть, как он вынужден улыбаться той… Ирине? Жить под одной крышей, пряча свою боль, свою тайну, своего ребенка?

Я посмотрела на него, на его смутный профиль в темноте, и впервые за весь вечер в груди что-то дрогнуло. Не злость. Не обида. Жалость. К нему. Ко мне. К нам обоим, загнанным в ловушку чужими амбициями и нашей собственной страстью.

— Уходи, — снова сказала я, но теперь в моем голосе не было силы, только бесконечная усталость и ледяная, абсолютная пустота. — Просто уйди. Оставь меня одну.

Я повернулась обратно к окну. Ночь окончательно победила день. В стекле теперь отражалась только темная комната и мое бледное, разбитое лицо.

Я ждала, что он скажет еще что-то. Начнет спорить, давить, требовать ответа.

Но я услышала только тихий скрип половицы под его ногой, щелчок ручки и звук закрывающейся двери. Он ушел.

Я приняла неправильное решение. Я знала это с той самой минуты, как дверь захлопнулась за его спиной, оставив меня в полной, оглушительной тишине. Я выбрала молчание. Выбрала ложь. Выбрала ту самую игру, в которую сама и предложила играть.

И с этой минуты моя жизнь превратилась в ад. Не яркий, с огнем и воплями, а тихий, выстеленный бархатом и улыбками. Самый изощренный вид ада.

Ирина была повсюду. Ее звонкий, уверенный смех разносился по дому, заглушая тиканье часов и стук моего собственного сердца. Она стала тенью Макара, его изящным, красивым придатком. Она брала его под руку за завтраком, обсуждала с ним планы на день, смеялась его шуткам.

А он… Он улыбался. Словно был счастлив. Словно не было между нами ни гостевого домика, ни тех ночей, когда он сходил с ума на моем теле. Он смотрел на нее с той светской, отстраненной вежливостью, которая ранила больнее, чем любое проявление ненависти. Потому что это значило, что он играет. Играет безупречно.

И самое страшное началось потом. Когда мы сталкивались в коридорах, за столом, в гостиной, его взгляд становился ледяным. Чистым, без единой трещинки.

«Сестренка, передай соль, пожалуйста». «Лиза, не мешай, мы с Ириной обсуждаем». «Спасибо, сестренка».

Сестренка. Это слово стало его любимым оружием. Острым, отточенным, смертельным. Он вгонял его мне в сердце при каждом удобном случае, с холодной, беспристрастной жестокостью. Каждый раз, когда он это произносил, я чувствовала, как внутри меня умирает что-то маленькое и беззащитное.

Я ловила его взгляд иногда, украдкой. Искала в нем хоть каплю тепла, намек на боль. Но там была только непробиваемая стена. Он отыгрывал свою роль жениха и брата с оскалившейся, безупречной точностью.

А я… Я пыталась соответствовать. Я изображала послушную дочь и примерную сводную сестру. Я улыбалась Ирине, делая вид, что не замечаю, как ее рука лежит на его рукаве. Я болтала с мамой о свадебных платьях, чувствуя, как меня тошнит от одного только слова «свадьба».

И все это время внутри меня росло тихое, стыдное, страшное чудо. Оно напоминало о себе по утрам горькими приступами тошноты, обострившимся обонянием, дикой усталостью, валившей с ног к обеду.

Это был мой личный ад. Ад, в котором я добровольно осталась, потому что побоялась взорвать хрупкое счастье матери. Потому что испугалась его холодного гнева. Потому что надеялась, что он одумается, увидит мое страдание, сломает эту стену.

Но стена становилась только выше. А его улыбки для Ирины — все шире. И с каждым днем, с каждым «спасибо, сестренка», я чувствовала, как погружаюсь в трясину этого идеального, благополучного, лживого ада все глубже и глубже. Не имея ни сил, ни права выбраться из него.

Лида

Чтобы не сойти с ума, я искала спасения в мелочах. Поездки с мамой за платьем, выбор цветов, обсуждение меню — все это стало моим щитом. Моим оправданием, чтобы выйти из дома, глотнуть воздуха, в котором не пахло бы ее духами и его холодной изменой. Главное — быть подальше от него. От них.

Я улыбалась маме, кивала, когда она показывала на очередной образец кружева, а сама в это время считала трещинки на потолке салона или вслушивалась в шум улицы, лишь бы не слышать собственных мыслей. В голове был постоянный, навязчивый гул, будто от мощного трансформатора. В этом гуле тонули все остальные звуки, все чувства, кроме одного — всепоглощающей, леденящей пустоты.

Но даже в этом моем жалком, вымученном побеге не было спасения. Потому что он находил меня. Всегда.

— Лида! — его голос раздавался в коридоре, такой живой, такой настоящий, что сердце сначала падало в пропасть, а потом взлетало к самому горлу, бешено колотясь. — Идем, в домике проблемы с проводкой, нужно посмотреть.

Я замирала, сжимая в руках какую-нибудь дурацкую салфетку для свадебного стола, чувствуя, как вся кровь отливает от лица. Раньше эти слова были для нас тайным приглашением. Пропуском в наш частный, страстный мир. Теперь они звучали как приговор.

— Я… я с мамой еду к флористу, — бормотала я, избегая его взгляда, впиваясь в узор на паркете.

— Флорист подождет, — его тон не допускал возражений. Он был холодным, деловым, без единой нотки того подтекста, что сводил меня с ума раньше. — Это важно. Отец просил.

И всегда, всегда находилась причина, по которой я не могла отказаться. И всегда, всегда с нами была она.

Она была как тень. Как навязчивый запах, от которого не спрятаться.

Она вплетала свою руку в его локоть с таким естественным видом, будто так и было всегда. Ее смех, легкий и беззаботный, звенел в такт нашим шагам по дорожке к гостевому домику.

— Ой, какой милый домик! — восклицала она, влетая внутрь первой, как будто это была ее собственность. — Мак, милый, смотри, какая прелесть!

Она называла его «Мак». Коротко, фамильярно, по-хозяйски. И он не поправлял ее.