И затем он просто развернулся и пошел прочь из гостиной. Его шаги были тяжелыми, гулко отдававшимися во внезапно наступившей тишине. Он не оглянулся. Не сказал ни слова. Он просто ушел, оставив после себя ледяную пустоту и всеобщее недоумение.

Ирина замерла с открытым ртом. Мама и Виктор переглянулись в растерянности. Макс смотрел на меня с тем же выражением жалости, от которого мне захотелось закричать.

А я сидела на кресле, с губами, еще хранящими чужой вкус, и слушала, как затихают в коридоре его шаги. Я добилась своего. Я задела его. Я вонзила нож и провернула его.

Но почему же тогда внутри была не горькая победа, а лишь всепоглощающее, тошнотворное чувство полного поражения? Почему мир не рухнул с грохотом, а просто застыл в этом немом, укоризненном ожидании? Я хотела бури, а получила ледяное молчание. И это было в тысячу раз страшнее.

Лида

После того как ушел Макар, в комнате повисла тягостная, звенящая тишина. Воздух стал густым и непроглядным, как смоль. Я чувствовала на себе их взгляды — растерянный и вопрошающий мамы, холодный и оценивающий Виктора, испуганный Иры и полный немого укора Макса.

Я стояла, опустив глаза, сжимая руки в кулаки, чтобы они не дрожали. В ушах стучала кровь, заглушая тиканье часов. Я не знала, что сказать. Не могла вымолвить ни слова.

Внезапно за окном раздался яростный рев двигателя, дикий, разорвавший тишину ночи. Все вздрогнули. Я инстинктивно рванулась к окну как подкошенная, прижалась лбом к холодному стеклу и увидела, как черный силуэт его машины с визгом шин вырывается из-за ворот и исчезает в темноте, оставляя за собой лишь облако пыли и запах гари.

Мое сердце упало и разбилось вдребезги где-то в подошвах. Он уехал. Сбежал. Оставил меня здесь одну разбираться с последствиями моего безумия.

— Что это было? — тонкий, испуганный голос Ирины прозвучал как щебет птицы, попавшей в бурю. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался неподдельный ужас и непонимание.

— Лида, что случилось? — голос мамы дрожал от тревоги. Она подошла ко мне, пытаясь поймать мой взгляд. — Что происходит между вами? Почему он так...?

Я отшатнулась от ее прикосновения, как от ожога. В горле встал ком, такой огромный, что я едва могла дышать. Сказать правду? Обрушить на них всю эту лавину боли, лжи и стыда? Разрушить хрупкое счастье матери, этот идеальный мир, который они так выстраивали?

Нет. Я не могла. Я была слишком слаба. Слишком испугана.

Я сделала глубокий, прерывистый вдох, заставила себя поднять на них глаза и выдохнула самую горькую, самую трусливую ложь в своей жизни.

— Я не знаю.

Три слова. Три маленьких ножа, воткнутых в саму себя. Я видела, как мама наморщила лоб, не веря, но желая верить. Видела, как взгляд Виктора стал жестче, подозрительнее. Видела, как Макс отвернулся с выражением глубочайшего разочарования.

А я просто стояла там, в центре комнаты, совершенно пустая, с единственной мыслью, стучавшей в висках: он уехал. И, возможно, никогда не вернется. А я осталась одна. С его ребенком под сердцем и с адом, который сама же и создала.

Тишина после моего вранья была хуже крика. Она висела тяжёлым, густым покрывалом, давя на плечи. Мама смотрела на меня с немой мольбой во взгляде — «скажи, что это не правда, скажи, что всё хорошо». Виктор изучал меня холодным, бухгалтерским взглядом, будто пытался вычислить скрытые активы и пассивы этого скандала. Ира обнимала себя за плечи, потерянная и напуганная, а Макс смотрел в пол, его обычно насмешливый рот был сжат в тонкую, жёсткую линию.

— Я… я пойду, — прошептала Ира, первой не выдержав напряжения. — Мне нужно… я позвоню родителям.

Она выскользнула из комнаты, как испуганная мышь.

— Лида, милая, давай пойдём на кухню, я приготовлю тебе чаю, — мама потянулась ко мне, её пальцы дрожали.

— Нет! — моё восклицание прозвучало слишком резко, почти истерично. Я отпрянула, как от огня. — Мне нужно… мне нужно одной. Прости!

Я не смотрела на них. Я развернулась и побежала к лестнице, чувствуя, как их взгляды жгут мне спину. Я влетела в свою комнату, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, дрожа всем телом. Сердце колотилось так бешено, что казалось, вырвется из груди.

Внизу, в гостиной, раздались приглушённые голоса. Мамин — взволнованный, виноватый. Виктора — низкий, настойчивый. Они говорили обо мне. Они что-то решали.

А я стояла, прижав ладони к плоскому ещё животу, и слушала, как в тишине комнаты отдаётся эхо рева двигателя его машины. Он уехал. Бросил меня здесь одну в этом красивом, бездушном дворце, с нашей тайной, с моим страхом, с его ребёнком.

Я медленно сползла по двери на пол, подтянула колени к груди и наконец разрешила себе заплакать. Тихо, безнадёжно, в полный голос. Потому что я понимала — это только начало. Начало конца.

Сон, когда он наконец пришел, был беспокойным и прерывистым. Мне снились убегающие фары в темноте, ее испуганные глаза и ледяное молчание, повисшее в гостиной. Я металась в постели, пытаясь убежать от собственных мыслей, и уже почти провалилась в забытье, когда дверь в комнату с грохотом распахнулась.

Она не открылась. В нее ввалились.

Я вздрогнула и села на кровати, сердце бешено заколотилось от испуга. В кромешной темноте я слышала только тяжелое, прерывистое дыхание и шаги, спотыкающиеся о ковер. Дрожащей рукой я щелкнула выключатель ночника. Свет выхватил из мрака его фигуру.

Макар стоял посреди комнаты, пошатываясь. Его рубашка была расстегнута, волосы растрепаны, а взгляд мутный и невидящий. От него пахло дорогим виски и чем-то горьким, отчаянным. Он был пьян. Пьян так, как я никогда не видела.

— Ты чего? — выдохнула я, сжимая одеяло у подбородка. Голос мой прозвучал хрипло и испуганно.

Он не ответил. Просто прошел к кровати, качнулся и тяжело рухнул на нее рядом со мной. Пружины жалобно заскрипели под его весом.

— С меня хватит! — его голос был низким, хриплым, больше похожим на рык. Слова заплетались, но в них была дикая, неконтролируемая ярость.

— Уходи! — попыталась я выступить, отползая к стене. — Немедленно уйди отсюда!

Я толкнула его в плечо, но он был тяжелым и неподвижным, как скала. Вместо ответа он внезапно обвил меня рукой, грубо, почти по-звериному притянул к себе и прижал мое лицо к своей груди. Я попыталась вырваться, но его хватка была железной.

— Отпусти! Макар, ты с ума сошел! — я задыхалась, уткнувшись носом в его кожу, пахнущую алкоголем, дорогим одеколоном и потом.

Но он уже не слушал. Его дыхание стало глубже, ровнее. А через мгновение я услышала его храп. Глухой, прерывистый, пьяный храп.

Он уснул. Сразу, мгновенно, словно кто-то выдернул шнур из розетки. Всё его буйство, вся ярость испарились, оставив лишь тяжелое, беспомощное тело.

Я лежала, зажатая в его объятиях, не в силах пошевелиться. Его рука лежала на моей спине, тяжелая и горячая. Его сердце билось ровно и громко у меня под ухом. А из груди вырывались эти жалобные, пьяные звуки.

Слезы потекли у меня по щекам сами собой, тихие и горькие. Я ненавидела его. Ненавидела за эту слабость, за этот срыв, за то, что он ворвался сюда и разрушил последнее мое укрытие. Но в то же время что-то во мне сжималось от боли за него. Каким он должен был быть измотанным, каким загнанным в угол, чтобы напиться в стельку и приползти сюда, ко мне?

Я лежала так, может, час, может, больше. Прислушивалась к его дыханию, к стуку его сердца. И постепенно мой собственный страх и гнев стали уступать место странному, щемящему чувству. Он был здесь. Настоящий. Без масок, без игр, без ледяных взглядов и колких слов. Просто сломленный, пьяный, несчастный человек.

Осторожно, чтобы не разбудить, я высвободила руку и медленно, почти не дыша, положила ее ему на грудь. Пальцы сами потянулись к его растрепанным волосам, отодвинули прядь со лба. Он что-то пробормотал во сне и крепче прижал меня к себе.