Лида

Майский вечер струился сквозь кружевные занавески гостиной, окрашивая все в золотисто-медовые тона. Я сидела в глубоком кресле у окна, бесцельно перебирая страницы книги, которую не могла читать.

Воздух в огромном доме Лужковых был наполнен ароматом цветущих за окном яблонь и дорогой политуры — таким знакомым и таким чужим одновременно. Где-то на кухне звенела посуда — горничные готовили ужин. Виктор уехал в город по делам, а мама... мама как всегда находилась в своем мире радужных иллюзий.

Я прижала ладони к холодному стеклу, наблюдая, как закатное солнце играет на листьях. Вдруг...

Первые ноты прозвучали так неожиданно, что я вздрогнула, будто от удара током. Гитара. Где-то на втором этаже. В его комнате.

Мое сердце бешено заколотилось, ладони моментально вспотели. Это была... Нет, не может быть. Но следующие аккорды развеяли все сомнения.

Наша песня. Та самая, что он написал в прошлом ноябре. Когда он, смеясь, говорил, что я его муза, а я краснела до корней волос.

Книга выскользнула из ослабевших пальцев и с глухим стуком упала на ковер. Я не помнила, как поднялась с кресла. Ноги сами несли меня по мраморному полу, сердце бешено колотилось, а в ушах стоял оглушительный шум крови.

Его дверь была приоткрыта. Сквозь щель виднелась полоска теплого света. Я замерла на пороге, не смея дышать.

Он сидел на краю кровати, сгорбившись над гитарой. Пальцы — те самые длинные музыкантские пальцы, что так нежно касались моего лица — нервно перебирали струны.

— Ты вышла из осеннего трамвая... - его голос звучал хрипло, будто через силу.

Я увидела, как дрожит его нижняя губа. Как капля пота скатывается по виску, хотя вечер был прохладным. Как его плечи напряжены под тонкой рубашкой.

— В красном платье, с книгой под рукой...

Горло сжалось так, что стало трудно дышать. Внезапно — резкий звук. Лопнула струна. Он вздрогнул, будто очнувшись, и резко провел рукой по лицу.

— Черт... - его шепот прозвучал так громко в тишине комнаты.

Я невольно сделала шаг вперед. Скрип половицы выдал мое присутствие. Он резко поднял голову. Наши взгляды встретились через полосу закатного света, наполненную танцующей пылью. Его глаза... Боже, они были такими красными, будто он тоже не спал все эти ночи.

— Лида... - мое имя на его губах прозвучало как молитва и проклятие одновременно.

Я почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза. Как дрожат колени. Как бешено стучит сердце, готовое вырваться из груди. Он медленно поднялся, гитара со стоном упала на кровать.

— Я... - он сделал шаг вперед, его рука непроизвольно потянулась ко мне.

Но я уже отступала. Шаг назад. Еще один. Потом развернулась и почти побежала по коридору — мимо портретов его предков, которые теперь смотрели на меня с немым укором.

В своей комнате я захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, медленно сползая на пол. Грудь вздымалась, а пальцы вцепились в складки платья, будто пытаясь удержать рассыпающиеся осколки самообладания.

Где-то вдали снова зазвучала гитара. Тот же мотив. Те же слова.

Я закрыла глаза и прижала ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами бешено бьется сердце.

— Ты вышла из осеннего трамвая...

Помнила. Черт возьми, я помнила каждый миг. И когда музыка внезапно оборвалась, я по глупой привычке обернулась — ожидая увидеть его в дверном проеме с той самой улыбкой...

Но в комнате было только майское закатное солнце и тишина.

Я щелкнула замком на двери, хотя прекрасно знала, в этом доме нет настоящих замков. Только декоративные защелки на массивных дверях, которые не могут защитить ни от чего, кроме собственных иллюзий. Моя новая комната — нет, не моя, никогда не моя, сверкала позолотой и шелком, как дорогая витрина. Хрустальная люстра бросала на стены надменные блики, а огромное зеркало в резной раме отражало мое перекошенное от боли лицо.

Наступила ночь и за окном раздались первые раскаты грома. Первая майская гроза. Капли дождя стучали по стеклу, словно пытались достучаться до меня. Я сидела посреди огромной кровати, окруженная разложенными по шелковому покрывалу осколками нашей истории.

Вот она — первая записка. Рядом — билетик в кино. "Амели". Тот самый, где он впервые взял меня за руку не как приятель, а как... как нечто большее. Его пальцы были теплыми и чуть влажными от волнения. Мы пропустили половину фильма, перешептываясь и украдкой поглядывая друг на друга.

Мои пальцы сами потянулись к плюшевому медведю. Купленного в подземном переходе за три копейки. "Он точь-в-точь как ты, когда злишься", — хохотал он, суя мне этого убогого мишку под нос. Тогда я фыркнула и швырнула игрушку ему в лицо, а он поймал и прижал к сердцу с преувеличенной серьезностью: "Берегу самое дорогое".

Телефон лежал передо мной, экран светился последним сообщением: "Лида, пожалуйста, дай мне объясниться".

Я ткнула в экран с такой силой, что устройство едва не выскользнуло из рук. Наша переписка открылась на последней странице холодные, отрывистые фразы. Прокрутила вверх, туда, где еще были сердечки, глупые стикеры с котиками и миллион восклицательных знаков.

"Ты спишь?" — его сообщение в 3:14 ночи. "Нет. Представляю, как целую тебя" — мой ответ через секунду.

Губы сами растянулись в улыбке — предательской, мгновенной. Я тут же сжала их, ощущая, как в груди закипает знакомая ярость.

— Дура, — прошипела я себе, хватая первую попавшуюся вещь — фарфоровую кружку с нашим фото.

Рука дрожала. Пальцы сжимали гладкую поверхность, где мы оба улыбались, он с небрежной грацией, я с искренним восторгом. Его рука лежала у меня на плече, такое простое, такое естественное прикосновение. Я замахнулась... и застыла. Не могу. Черт возьми, я не могу!

Внезапно я услышала гитару прямо под своим окном. Сердце провалилось куда-то в живот, оставив после себя ледяную пустоту. Я подошла к окну, чуть раздвинув тяжелые портьеры пальцами, которые отказывались слушаться.

Он стоял внизу. Под проливным дождем. Без зонта. Его рубашка прилипла к телу, обрисовывая каждый мускул. Темные волосы, обычно такие ухоженные, теперь мокрыми прядями падали на лоб. И гитара — черт возьми, он притащил с собой гитару!

Когда он поднял голову, я резко отпрянула за занавеску, прижав ладонь к рту. Глупо. Он все равно увидел.

Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Как хочется кричать. Как хочется...

Но вместо этого медленно опустилась на пол, спиной к холодному окну, и обхватила колени руками. Дождь стучал по стеклу, а я сидела, прижав к груди этого дурацкого плюшевого урода, и думала только одно:

Когда же станет легче? Когда я смогу выбросить все эти осколки нашей истории, не чувствуя, что вместе с ними выбрасываю часть собственной души?

За окном слышались аккорды, он играл нашу песню. Я закрыла глаза и прижала лоб к коленям, пытаясь заглушить эту мелодию.

Черт!

Черт!

Черт!

Слезы текли горячими потоками, смешиваясь с дождем за окном. Я ненавидела его. Ненавидела себя. Но больше всего ненавидела эту часть меня, которая прямо сейчас поднялась бы и побежала вниз — мокрая, беззащитная, готовая простить все.

Макар

Телефонный звонок ворвался в тишину моей комнаты, заставив вздрогнуть. Я лежал на кровати, уставившись в потолок, уже который час перебирая в голове все возможные способы достучаться до Лиды. Экран загорелся знакомым именем — Макс. Я вздохнул, предчувствуя очередную порцию его "гениальных" советов, но все равно поднес трубку к уху.

— Ну что, Ромео, — раздался его жизнерадостный голос, от которого у меня сразу заныл висок, — Как дела на любовном фронте?

Я зажмурился, чувствуя, как сжимается горло.

— Никак, — выдавил я, сжимая телефон так, что корпус затрещал. — Она даже не смотрит в мою сторону.