— Она… у нас?

— Да. Видимо, твой отец решил, что раз уж женится на ее матери, то и дочь должна быть рядом.

Я не мог поверить.

Лида!

В моем доме!

Рядом!

— Но… она же не захочет меня видеть.

Макс налил мне водки, толкнул стакан в мою сторону.

— Тогда сделай так, чтобы захотела.

Макар

Мерседес Макса плавно скользил по асфальту, оставляя позади городскую суету. Я прижался лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают знакомые пейзажи. В ладони зажат телефон — этот проклятый прямоугольник с последним, навсегда застывшим сообщением: "Вы не можете отправить сообщение...".

— Ты хоть немного привёл себя в порядок? — голос Макса вырвал меня из воспоминаний.

Я медленно повернул голову, встречая его оценивающий взгляд. Его пальцы постукивали по рулю в такт какой-то песне, но я не слышал музыки — только гул в ушах и противный привкус вчерашнего виски.

Рука автоматически потянулась к лицу, нащупывая щетину. Три дня. Три дня я не брился, не спал нормально, не мог заставить себя есть. В сауне отмылся от липкого пота и перегара, но зеркало всё равно показывало незнакомца — впалые глаза, резкие морщины у рта, бледную кожу.

— Достаточно, — ответил я, хотя прекрасно понимал, что выгляжу как живой труп.

Макс припарковался у знакомых кованых ворот. Его пальцы замерли на ручнике.

— Ну, смотри... - он повернулся ко мне, и в его глазах читалась редкая серьёзность. — Если там начнётся ад, звони. Не раздумывай. Вытащу, даже если придётся эти самые ворота ломать.

Я кивнул, сжимая ручку двери. В груди что-то болезненно сжалось, не страх, нет. Скорее, странное предчувствие, что за этими воротами меня ждёт не просто дом. А целый новый мир, где всё ещё есть она, но где я больше не имею права называть её своей.

Дверь автомобиля открылась с тихим щелчком. Я вышел, и первый же глоток свежего воздуха обжёг лёгкие.

Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком. Дом встретил меня той же торжественной тишиной, что и всегда — только теперь она казалась гнетущей. Мраморный пол холла блестел холодным блеском, отражая моё искажённое изображение — сгорбленную фигуру с взлохмаченными волосами.

Ключи звякнули, упав на массивный дубовый столик. Звук эхом разнёсся по пустому холлу. И вдруг...

— Макар?

Голос, от которого кровь застыла в жилах. Медленно, будто боясь, что это мираж, я поднял голову.

Она стояла на середине лестницы, застыв в неловком движении — одна рука на перилах, в другой моя старая копия "Мастера и Маргариты". Именно эту книгу она брала у меня тогда, когда мы ещё лежали в обнимку по воскресеньям, а я притворялся, что не замечаю, как она загибает уголки страниц.

— Ты... - её голос дрогнул, пальцы сжали переплёт так, что костяшки побелели. — Ты вернулся.

Я открыл рот, но слова застряли где-то между рёбрами, колючим комом. Боже, как она изменилась. Всего неделя, а её лицо. Те самые щёки, которые я целовал под утро, теперь ввалились; синева под глазами контрастировала с мертвенной бледностью кожи; даже её волосы, всегда такие ухоженные, были собраны в небрежный хвост, словно ей было всё равно.

— Да, — я выдавил из себя. — Вернулся.

Тишина повисла между нами, густая, как сироп. Я видел, как солнце ярко светило в окно, как её пальцы нервно перебирают страницы книги, как пульсирует жилка на её шее...

— Родители в саду, — она вдруг бросила, резко отвернувшись. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь витражное окно, упал на её профиль, и я увидел — нет, мне показалось? — дрожание ресниц. — Они... ждут тебя.

Не дав мне шанса ответить, она стремительно поднялась по лестнице, её босые ноги бесшумно скользили по мраморным ступеням. Только когда её фигура растворилась в полумраке второго этажа, я разжал кулаки, обнаружив на ладонях кровавые полумесяцы от ногтей.

Остатки её духов — лёгкий аромат ванили — ещё витали в воздухе. Я закрыл глаза, вдыхая его, как утопающий глоток воздуха. Потом резко развернулся и направился в сад, к отцу и Светлане, к притворному благополучию, оставив в холле частичку себя — того Макара, который когда-то был для неё просто Артёмом.

Макар

Я толкнул тяжелую дверь сада, и сразу же меня окутал влажный, пряный воздух, насыщенный ароматом цветущих орхидей.

— Ну, наконец-то! — отец отставил в сторону газету, его голос гулко разнесся по саду. Он сидел в своем любимом плетеном кресле, уже переодетый в домашний костюм, хотя до вечера было еще далеко.

Светлана подняла на меня глаза, и я заметил, как ее пальцы слегка дрогнули на ручке чашки.

— Макар, как ты? — ее голос звучал осторожно, словно она боялась разбудить какого-то спящего зверя.

Я плюхнулся в кресло напротив, чувствуя, как дорогая кожа холодит мои вспотевшие ладони.

— Жив, — ответил я, и это было самое честное, что я мог сказать.

Отец пристально меня оглядел, его брови медленно поползли вверх.

— Выглядишь, как после месяца в тайге, — он хмыкнул, но в его глазах мелькнуло что-то тревожное. — Где пропадал?

Я потянулся к чайнику, намеренно медленно наливая себе чай. Аромат бергамота ударил в нос, напомнив, что в этом доме даже простой чай это целый ритуал.

— Разбирался с делами, — пробормотал я, наблюдая, как золотистая жидкость заполняет тонкий фарфор.

— Какими еще делами? — отец резко поставил свою чашку, и она звякнула о блюдце. — Ты же знаешь, скоро свадьба, я думал, ты поможешь.

Я поднял глаза и впервые за этот день по-настоящему разглядел их. Отец, его обычно холодные глаза сейчас светились каким-то мальчишеским задором, а пальцы нетерпеливо барабанили по столу. Светлана сидела чуть сгорбившись, нервно поправляя уже идеально лежащую салфетку, но когда она смотрела на отца, все ее лицо озарялось такой теплотой, что становилось почти неловко.

Они были счастливы. Наивно, по-детски счастливы. И это их счастье резало мне душу острее, чем любые упреки.

— Кстати, — отец вдруг хлопнул меня по плечу, заставив вздрогнуть. — Раз уж Лида теперь с нами живет, постарайся не пугать ее своим видом. — он многозначительно кивнул в сторону второго этажа. — Девушка и так нервничает.

Чай пошел не в то горло. Я закашлялся, чувствуя, как горячая жидкость обжигает дыхательные пути.

— Что? — выдавил я, вытирая подбородок.

— Ну, новое место, новые люди, — отец развел руками. — Девушке нужно время, чтобы освоиться. А ты... - он жестом обозначил мою щетину и помятый свитер. — Выглядишь, как бандит из девяностых.

Светлана тихо засмеялась, но тут же прикрыла рот ладонью, словно боялась меня обидеть. Я сжал кулаки под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Если бы они только знали... Если бы они только знали, почему Лида действительно нервничает.

Два дня, сорок восемь часов, две тысячи восемьсот восемьдесят минут. Я отсчитывал каждую секунду ее отсутствия в этом огромном доме, где мы теперь жили чужими.

Утро начиналось с обмана. Я специально будил себя на рассвете, чтобы слышать, как ее шаги осторожно ступают по мраморной лестнице. Она всегда спускалась в 7:17 — я проверял по часам, стоя за приоткрытой дверью спальни. Легкий шелест ее домашних тапочек по паркету, едва уловимый звон браслета на запястье.

Сам я на кухню приходил ровно в 7:30, зная, что она уже была там. Ее чашка с остатками кофе еще хранила тепло, на краю след от губной помады. Я проводил пальцем по этому следу, воображая, как ее губы только что касались фарфора. На тарелке недоеденный круассан. Она всегда оставляла ровно половину — "чтобы не толстеть", как говорила со смехом. Теперь этот жест казался мне жестоким, будто и нашу любовь она точно так же оставила недоеденной.

В 9:05 она обычно шла в сад. Я наблюдал из-за шторы, как она садится в плетеное кресло, прижимая к груди книгу. Всегда разную, но неизменно из моей библиотеки. Сегодня это был томик Цветаевой — мы читали его вместе в те ночи, когда не могли уснуть.