На третий день, в полдень, я вошел бесшумно в библиотеку, застав ее врасплох. Она стояла на маленькой лесенке, тянулась к верхней полке, и в этот момент солнечный луч, пробившийся сквозь витражное окно, окутал ее в золотистое сияние. Я замер, пораженный, даже сейчас, даже после всего, она была прекрасна.

— Лида.

Ее плечи вздрогнули так сильно, что книга выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала к моим ногам. "Над пропастью во ржи". Она медленно обернулась, и я увидел, как в ее глазах поднимается буря. Ее пальцы вцепились в деревянные перила лесенки так, что суставы побелели.

— Нам нужно поговорить, — сказал я, и мой голос прозвучал хрипло, будто я не пользовался им годами.

— Нет!

Ее ответ был резким, как пощечина. Она спустилась на шаг, но лесенка качнулась, я мгновенно шагнул вперед, подхватив ее за талию. На миг она оказалась в моих объятиях, и ее аромат ударил мне в голову, как самое крепкое вино. Я отпустил ее сразу же, словно обжегся. Она отпрыгнула назад, прижимая книгу к груди, как щит.

— Тогда хотя бы скажи, почему ты здесь? — я сделал шаг вперед, и она автоматически отступила к полке. — Ты же ненавидишь всю эту роскошь. Эти... - я махнул рукой вокруг, обозначая роскошь, которая всегда так раздражала ее.

— Я не... Мама счастлива. Я не могу...

— А твое счастье? — вырвалось у меня.

Я не планировал говорить это, но слова выскочили сами, как заноза, сидевшая в сердце все эти дни.

Ее глаза вспыхнули.

— Ты потерял право спрашивать об этом, — прошипела она, и в ее голосе была такая боль, что мне физически стало трудно дышать.

Она бросилась к двери, и на этот раз я не попытался остановить. Только когда ее шаги затихли, я заметил на полу выпавшую закладку — бумажный самолетик, который я когда-то сложил для нее из меню в кафе. Развернув его дрожащими пальцами, я увидел на обороте два слоя надписей. Сверху — ее свежий, еще не просохший до конца вопрос: "Как мне тебя забыть?" А под ним — мой ответ месяц назад: "Никак. Потому что я тебя никогда не отпущу."

Я сидел в своей комнате, когда ко мне заглянула горничная и сказала, что отец ждет на ужин.

Столовая утопала в теплом свете хрустальной люстры. Отец, как всегда, превратил обычный ужин в мероприятие — скатерть с монограммой, столовое серебро, расставленное с геометрической точностью, и эти дурацкие салфетки, сложенные лебедями. Я сидел, сжимая в руке фарфоровый нож, и думал о том, как легко он может сломаться, если надавить чуть сильнее.

— Ну что, — отец поднял бокал, и рубиновое вино заиграло в хрустале. — За нашу новую семью!

Его голос звучал так торжественно, будто он произносил тост на банкете в честь подписания многомиллионного контракта. Светлана улыбнулась, но ее пальцы нервно перебирали край скатерти. Лида сидела напротив меня, опустив глаза в тарелку, где омар медленно терял презентабельный вид. Она даже не притронулась к еде. Я почувствовал, как нож в моей руке слегка дрогнул.

— Макар, — отец повернулся ко мне, отставив бокал. — Завтра приезжают дизайнеры по ландшафту. Будь добр, покажи им территорию.

Я медленно перевел взгляд на него.

— Я занят.

Его брови поползли вверх.

— Чем?

— Музыкой.

Наступила тишина. Отец замер, его пальцы постукивали по столу в такт какой-то несуществующей мелодии. Светлана, почувствовав напряжение, осторожно вмешалась:

— Может, Лида поможет? Она хорошо понимает в этом деле...

Воздух в комнате словно сгустился.

Лида медленно подняла на меня глаза. Впервые за этот вечер. Они были холодными.

— Нет, — сказала она четко, отчеканивая каждое слово. — Я не могу.

И встала из-за стола. Ее стул с грохотом отъехал назад, нарушая безупречную симметрию ужина.

Отец наконец заметил напряжение.

— Что происходит?

Я отодвинул свою тарелку, чувствуя, как комок в горле мешает мне дышать.

— Ничего, — я тоже встал. — Просто мы... уже знакомы.

Его взгляд метнулся от меня к двери, куда только что вышла Лида, потом к Светлане, которая вдруг стала очень внимательно изучать узор на своей салфетке. Я не стал ничего объяснять. Просто вышел, оставив их в недоумении. Коридор был пуст, но я знал, куда она пошла. Всегда одно и то же место — сад. Где начинали зацветать яблони, где пахло влажной землей и чем-то еще, что напоминало мне о ней.

Я замер у двери, видя ее силуэт у большой колонны. Она стояла, обняв себя за плечи, будто замерзла. А я понял, что не могу подойти.

Не сейчас. Не после всего. Поэтому я просто развернулся и ушел, оставив ее там одну среди цветов и тишины.

Лида

Дверь ресторана распахнулась передо мной с глухим стуком. Я автоматически поправила выбившуюся прядь волос, нервный жест, который он всегда находил милым.

— Ты так красива, когда волнуешься, — говорил он тогда.

Мамины пальцы впились мне в локоть, острые ногти сквозь тонкую ткань блузки.

— Держись, дочка, — прошептала она. — Это очень важно.

Я подняла глаза, и увидела сначала только силуэт. Эти тёмные волосы с лёгкой волной у шеи, которые я так любила перебирать пальцами, когда он позволял себе задержаться в моей постели до рассвета.

Но когда я его увидела, мир остановился. Это был он — мой Артём!

Тот самый, чьи губы выучили каждую родинку на моём теле. Чей смех, лёгкий, чуть хрипловатый, будил во мне что-то тёплое и пушистое даже в самые хмурые дни. Чьи руки так бережно обнимали меня по ночам.

Но...

Это был не он.

Потому что мой Артём не носил пиджаков, сшитых на заказ. Не поправлял манжет с золотой запонкой, стоившей как полгода моей зарплаты. Не смотрел на меня этим взглядом, будто я привидение, явившееся разрушить его идеальную жизнь.

— Лида?

Его голос. Тот самый. Тот, что шептал мне "люблю" в полутьме нашей квартиры. Но сейчас в нём дрожала фальшивая нота. Я не ответила. Не могла. В горле стоял ком, горячий и колючий, будто я проглотила раскалённое стекло.

— Макар, знакомься, это Светлана! А это её дочь Лида!

Имя ударило по вискам, как молоток.

Макар.

Не Артём.

Никогда не Артём.

— Очень рада, — сказала я.

Те же губы. Тот же голос.

Его отец что-то говорил, официант зачем-то принес мне ужин. А я словно наблюдала за всем происходящим со стороны. Ноги были ватные, руки не слушались. Сама не знаю, как я сидела и не плакала, хотя может я не замечала, как по щеке стекают слезы…

На телефон то и дело приходили сообщения…

"...не знал..." "...объяснить..." "...пожалуйста..."

Пожалуйста, что? Пожалуйста, не кричи? Пожалуйста, не падай в обморок? Пожалуйста, сделай вид, что мы незнакомы?

Я не побежала. Не разрыдалась. Просто встала и вышла из ресторана, лишь когда ветер подул в лицо я осознала, что на улице.

Такси стояло у входа, я села и не своим голосом назвала адрес. Прижала руки к лицу и только сейчас поняла, что по щекам текут слезы.

Он лгал.

Все эти месяцы.

Каждое утро, начинавшееся с его сообщения. Каждый вечер, заканчивавшийся его поцелуем. Каждое "люблю", каждое "ты самая красивая", каждое "я так счастлив, что ты у меня есть".

Лгал.

А самое страшное?

Моё тело, предательское, всё ещё помнило его. Кожа его прикосновения. Губы вкус его поцелуев. Руки форму его плеч под пальцами. И где-то глубоко внутри, под всеми этими осколками боли и злости, всё ещё жила та дура. Которая всё ещё любила его. И ненавидела себя за это.

Я сидела на краю кровати, пальцы впились в шелковое покрывало, будто пытаясь ухватиться за что-то реальное. Но реальность была такой же скользкой, как этот дорогой шёлк, она утекала сквозь пальцы, оставляя только пустоту.

За окном цвели яблони, нежные, розовые, словно сотканные из света. Они качались на ветру, беззаботные, прекрасные. Слишком прекрасные. Как будто мир не заметил, что моё сердце разорвано. Как будто солнце не знало, что его лучи теперь обжигают.