Она лежала на боку, спиной ко мне, казалось, почти спящая. Но я чувствовал — сквозь кожу, сквозь тишину — что она здесь, со мной, вся в ожидании. Её молчание было громче любого приглашения.

Я приподнялся на локте, и мои губы коснулись её плеча. Сначала просто касание, потом — лёгкий поцелуй. Она вздохнула глубже, но не обернулась. Моя рука скользнула с её живота вниз, по нежной внутренней поверхности бедра, и она бессознательно раздвинула ноги, давая мне доступ.

— Ты думал, я уже всё отдала? — её голос был хриплым шёпотом, почти неразборчивым.

— Я думал, я всё взял, — так же тихо ответил я, целуя её шею чуть ниже уха. — Но, кажется, ошибся.

Мои пальцы нашли её, тёплую, влажную, невероятно чувствительную после недавнего. Она ахнула, когда я коснулся её, и её спина выгнулась, прижимаясь ко мне ещё сильнее. Она была готова снова. Готова мгновенно.

Я не стал медлить, осторожно повернул её на живот. Она не сопротивлялась, лишь глухо прошептала что-то, когда я приподнял её бёдра, устроив её на коленях. Она была такой послушной, такой податливой в своей усталости, и это сводило с ума сильнее любой страсти.

Я вошёл в неё сзади, медленно, давая ей привыкнуть, чувствуя каждую её внутреннюю складку, каждое сокращение. Она застонала, глубоко и сдавленно, и впилась пальцами в матрас. Её спина была идеальной линией, напряжённой струной, готовой лопнуть.

Я начал двигаться. Не так яростно, как в первый раз, а медленно, глубоко, почти медитативно. Каждый толчок был точным, выверенным, достигающим самой её сути. Мои руки лежали на её пояснице, чувствуя, как дрожат её мышцы. Я видел, как на её коже проступают капельки пота, как разгораются красные следы от моей щетины на её плечах.

Я наклонился вперёд, прижавшись грудью к её спине, и продолжил движение, уже не такой глубокий, но более частый ритм. Мои губы нашли её ухо.

— Ты чувствуешь? — прошептал я, и моё дыхание сбилось. — Чувствуешь, как это надолго? Как это навсегда?

Она не ответила. Только издала какой-то горловой, животный звук и откинула голову назад, на моё плечо. Её глаза были закрыты, ресницы мокрые. Я ловил её губы своими, вкус её был моим вкусом.

Потом я снова выпрямился, взял её за бёдра и сменил угол. Ритм снова стал жёстче, требовательнее. Шлёпанье наших тел нарушало тишину заброшенного домика. Она уже не сдерживала стонов, они рвались из её горла громко, отчаянно, и каждый её крик подстёгивал меня, заставлял двигаться быстрее, глубже.

Я чувствовал, как она снова приближается. Её тело начало сжиматься вокруг меня судорожными толчками. Я знал её уже, знал каждую её реакцию.

— Кончай, — выдохнул я, и мои пальцы впились в её плоть. — Я с тобой. Просто отпусти себя.

Её крик, когда её накрыло, был оглушительным. Она затряслась в моих руках, её внутренние мышцы сжали меня так сильно, что у меня потемнело в глазах. Это было её падение. Её капитуляция.

И я позволил себе последовать за ней. С тихим стоном, вложив в последний толчок всю ту нежность, на которую ещё был способен, я отпустил себя, заполнив её собой, своим телом, своей душой.

Мы рухнули на бок, я всё ещё держал её, не выпуская из себя. Она вся дрожала, её дыхание было прерывистым, с всхлипами. Я прижал её к себе, гладил по волосам, по спине, целовал в макушку, шептал какие-то бессвязные слова. Утешал. Просил прощения. Благодарил.

Мы лежали так, сплетённые, пока наше дыхание не успокоилось, а пот на коже не начал холодеть.

Она первая пошевелилась. Медленно, будто сквозь силу, перевернулась ко мне лицом. Её глаза в полумраке казались огромными, тёмными безднами. В них не было ни злости, ни страха. Только усталое, бездонное понимание.

Она молча потянулась ко мне и прижала ладонь к моей щеке. Её пальцы дрожали.

Ничего не сказав, она снова закрыла глаза и прижалась лбом к моей груди. Её дыхание стало ровным, глубоким. Она заснула.

Светлана

Утро было идеальным. Солнце лилось через восточные окна столовой, окрашивая скатерть в теплый, медовый цвет. Я пила кофе и с удовольствием слушала, как Виктор с аппетитом уплетает омлет. Он рассказывал о каких-то новых поставщиках для свадьбы, а я кивала, думая о том, как странно и прекрасно устроена жизнь. Еще несколько месяцев назад я и представить не могла, что буду сидеть вот так, в этом огромном, прекрасном доме, с этим удивительным мужчиной, который смотрит на меня так, будто я его личное сокровище.

В голове вертелся список дел на день: подтвердить бронь у флориста, обсудить с кейтерингом меню для детского стола… и проверить, наконец, тот самый гостевой домик. Виктор вчера с гордостью сообщил, что Макар и Лида лично выбирали и принимали мебель. «Дети сдружились!» — радостно заключил он, и мое сердце растаяло. Я так молилась, чтобы Лида нашла здесь свое место, чтобы ей было комфортно.

Решила сходить туда сразу после завтрака. Без предупреждения. Может, даже принести пару свежих цветов — чтобы сразу задать настроение будущим гостям.

Воздух в домике был неподвижным и густым, пахнул деревом, лаком и чем-то еще… сладковатым, неуловимым. Пыль танцевала в лучах света, пробивавшихся сквозь щели в ставнях. Я прошлась по домику, с удовлетворением отмечая, что все сделано качественно и дорого. Дети, надо отдать им должное, постарались.

Зашла в главную спальню. Да, кровать и впрямь великолепна — массивная, из темного дерева, с роскошным бельем, которое, видимо, уже застелили горничные. Я обошла ее, представляя, как здесь будут отдыхать наши друзья после веселья. И тут мой взгляд упал на пол.

У самого края кровати, рядом с тумбочкой, на темном паркете лежала тонкая золотая цепочка. Она блеснула в луче света, как крошечная змейка.

Сердце почему-то екнуло. Я наклонилась и подняла ее. Цепочка была теплой, будто ее только что сняли. На застежке — крошечный, изящный завиток. Я узнала ее мгновенно. Это была цепочка Лиды. Та самая, что я ей подарила, ее талисман. Она не снимала ее никогда. Никогда.

Что она делала здесь? Почему она была не на ней? Ледяная струйка беспокойства пробежала по спине. Может, порвалась? Зацепилась за что-то? Я сжала цепочку в ладони, и металл впился в кожу.

Весь день она не выходила из головы. Я поймала Лизу вечером, когда она спускалась в столовую. Она казалась уставшей, какой-то разбитой, под глазами легли тени.

— Лиза, милая, я нашла кое-что, — сказала я, протягивая ей на ладони злополучную цепочку.

Она замерла. Глаза ее расширились, на щеках выступил яркий румянец. Она выглядела… пойманной. Совершенно точно — пойманной.

— О-о… Спасибо, мам. Я не заметила, как потеряла, — она схватила цепочку так быстро, будто это была раскаленная монета. Пальцы ее дрожали.

— Как она могла порваться? — не унималась я, вглядываясь в ее лицо.

Она отвела взгляд, нервно теребя цепочку.

— Да я… я зацепилась, наверное, когда мебель принимали. В спешке. Спасибо еще раз.

Она повернулась, чтобы уйти, но я почувствовала, что что-то не так. Ее голос звучал фальшиво, слишком высоко. И эта паника в глазах… Из-за простой цепочки?

И в этот момент мой взгляд упал на другой конец столовой.

В дверном проеме стояли Макар и тот его друг, Макс. Они о чем-то тихо разговаривали, но их внимание было приковано к нам.

Макар смотрел прямо на меня. Его взгляд был тяжелым, пронзительным, почти вызывающим. В нем не было ни капли обычной светской учтивости или отстраненности. В его глазах читалось что-то острое, осознанное. Как будто он видел цепочку в моей руке. Как будто он знал, о чем мы говорим.

А Макс… Макс смотрел на Лизу. И на его лице играла та самая хитрая, всепонимающая ухмылка, которая всегда меня слегка раздражала. Он что-то сказал Макару на ухо, и тот чуть заметно кивнул, не отводя от меня глаз.

Меня будто окатили ледяной водой. Это была не просто случайность. Это был какой-то знак. Молчаливый обмен, полный скрытого смысла, от которого у меня похолодело внутри.