Она сидела напротив, тщательно избегая моего взгляда, уткнувшись в тарелку с фруктами. Ее щеки были розовыми, и я знал — это не румянец. Это отголосок вчерашнего. Моя собственная кожа под рубашкой горела там, где остались следы ее ногтей.

— Лида, как только привезут мебель, пойдем принимать работу, — сказал я, разбивая вилкой желток. Голос прозвучал спокойно, обыденно, но под столом моя нога нащупала ее лодыжку.

Она вздрогнула, будто ее током ударило.

— Я… я не могу. У меня дела с мамой. Поездка по цветочным магазинам.

— Цветы подождут. Это важно. — Я усилил нажим ногой, чувствуя, как напрягается ее икра. — Отец лично просил нас проконтролировать.

Она подняла на меня глаза — испуганные, умоляющие. В них читалась паника дикого зверька, попавшего в капкан. Именно это и свело меня с ума. Эта ее уязвимость, эта борьба. Я видел, как ее горло сжалось, когда она сглотнула.

— Макар, пожалуйста…

— После завтрака, — перебил я ее, отодвигая тарелку. Тон не оставлял пространства для споров. Я был железным. Я был ее злом и ее наказанием. И ее единственным спасением.

Она не пришла, конечно. Когда грузовик с мебелью замер у гостевого домика, я уже ждал его один, сжав в кармане телефон. Набрал ее номер.

— Выходи. Сейчас же!

— Я не могу…

— Лида. Я не буду просить дважды. Или ты выйдешь сама, или я зайду за тобой и на руках вынесу на глазах у твоей матери. Выбирай!

Молчание в трубке. Потом — короткие гудки. Я выдохнул, чувствуя, как по жилам разливается темное, липкое удовлетворение. Через пять минут она вышла на крыльцо, бледная, с поджатыми губами. Шла ко мне, как на эшафот.

Мы молча наблюдали, как рабочие вносят тяжелые коробки и тюки с матрасами. Воздух между нами был густым, наэлектризованным. Я стоял так близко, что чувствовал исходящее от нее тепло, слышал ее неровное дыхание. Моя ладонь лежала у нее на пояснице, притворяясь невинной опорой, но мой большой палец рисовал круги на ее спине, сквозь тонкую ткань платья. Она вся замирала при каждом прикосновении.

— Кажется, все, — бросил старший грузчик, протягивая мне накладную.

Я кивнул.

— Спасибо. Мы сами все проверим.

Машина уехала, оставив нас одних в тишине поместья. Дверь гостевого домика закрылась с тихим щелчком, и этот звук прозвучал громче любого хлопка. Она отпрянула от меня, как ошпаренная.

— Доволен? Я здесь. Что ты хочешь?

Я медленно обошел ее, загораживая путь к выходу.

— Что хочу? Мы должны проверить качество товара. Особенно… кровать. — Я выдержал паузу, наслаждаясь тем, как по ее лицу пробегает судорога страха и желания. — Вдруг скрипит. Вдруг неудобная. Отец будет недоволен.

— Макар, это безумие…

Но я уже взял ее за руку и потащил за собой в главную спальню. Огромная кровать из темного дерева, которую мы выбирали вчера, стояла посреди комнаты, застеленная пока что голым, новым матрасом. Он пах свежим льном и чем-то обещающим. Я толкнул ее на матрас. Она отскочила, как мячик, пытаясь встать, но я был уже над ней, прижимая ее своими ногами, своими руками, своим взглядом.

— Проверяем, — прошептал я, и мои губы нашли ее шею.

Она пыталась сопротивляться. Слабые, беспомощные толчки в мою грудь.

— Нет… Остановись… Кто-то может…

— Пусть слышат, — прошептал я ей в губы, прежде чем захватить их в поцелуй. Грубый, властный, без права на отступление.

И ее сопротивление сломалось. С треском, со стоном, с надрывным всхлипом. Ее руки обвили мою шею, ее тело прогнулось навстречу, ноги разомкнулись, пропуская меня в себя. Это была не та страсть, что вчера в гардеробной. Это было отчаяние. Голод. Жажда забыться, уничтожить себя в этом огне.

Одежда летела с нас клочьями. Пуговицы ее платья отскочили и зазвенели по полу. Моя рубашка порвалась по шву, но мне было плевать. Я хотел обнажить ее. Не просто раздеть, а обнажить. Душу, боль, стыд, страсть все до самого дна.

Ее кожа под моими губами была горячей, соленой от слез и пота. Я кусал ее плечи, грудь, оставляя метки, клеймо собственности, которое никто не должен был видеть, но которое мы оба будем чувствовать под одеждой. Она не стонала. Она рыдала. Глухо, разрываясь между отчаянными поцелуями и попытками вырваться, которые тут же сменялись судорожными объятиями.

Я вошел в нее резко, без прелюдий, погружаясь в обжигающую, влажную тесноту одним движением. Она вскрикнула от боли, от шока, от облегчения, и ее ногти впились мне в спину, процарапывая кожу до крови. Боль смешалась с наслаждением в пьянящий, адский коктейль и началось безумие.

Это не был секс. Это было уничтожение. Наказание и вознаграждение одновременно. Я вгонял в нее себя с яростью, пытаясь стереть эту ложь, эту игру в брата и сестру, этот страх в ее глазах. Каждый толчок был словно удар молота по стене, что она выстроила между нами. Я хотел, чтобы она сломалась. Чтобы признала, что она моя. Только моя!

А она… она принимала. Вся. С рыданиями, с криками, которые она глушила, кусая мое плечо, мою руку, простыню. Ее тело было диким, отзывчивым, оно схватывалось вокруг меня в судорожных спазмах, выжимая из меня все, до последней капли. Она кончала снова и снова, без пауз, ее оргазмы перетекали один в другой, пока она не начала просто бессвязно бормотать мое имя, цепляясь за меня, как тонущая.

Мы не слышали ничего: ни пения птиц за окном, ни скрипа дверей в доме, ни собственных голосов. Был только тяжелый стук наших тел, хриплое дыхание и влажный звук нашей связи.

Часы потеряли смысл. Минуты растянулись в вечность. Мы меняли позы, падали на пол, поднимались обратно на кровать, пили воду из-под крана в ванной и снова бросались друг в друга, как в пропасть. Я чувствовал, как слабею, как мышцы горят огнем, но остановиться было невозможно. Это был марафон на выживание. Поединок, в котором не могло быть победителя, потому что мы уничтожали друг друга с наслаждением.

В какой-то момент я перевернул ее на живот, прижал лицом к матрасу, все еще пахнущему фабрикой, и вошел сзади, глубоко, до самого конца. Она закричала в подушку, и ее крик сорвался на высокий, животный визг. Ее пальцы вцепились в простыню, рвя ее.

И тут меня накрыло. Не просто оргазм. Это было извержение. Взрыв всего, что копилось во мне. Из горла вырвался рык, мир померк, и я рухнул на нее, чувствуя, как ее спина мокрая под моей грудью, а ее тело все еще мелко дрожит в последних судорогах.

Мы лежали так, не в силах пошевелиться, не в силах вытащить меня из нее. Дышали на один разорванный легкие. Сердце колотилось где-то в горле, общее, на двоих.

Тихо. Только наш свистящий выдох.

Я медленно перекатился на бок, высвобождая ее. Она не двигалась, лежала лицом вниз, растрепанная, прекрасная и абсолютно разбитая. На ее спине, на нежной коже, краснели следы от моих пальцев, от грубой ткани матраса. Я провел рукой по ним, и она вздрогнула.

Ничего не сказав, я встал, нашел в ванной полотенце, намочил его холодной водой и вернулся. Осторожно, почти с благоговением, начал вытирать ее тело: спину, шею, бедра. Смывать с нее пот, следы нашей схватки, мою сперму, ее слезы.

Она позволила это. Лежала с закрытыми глазами, и по ее щеке медленно скатилась слеза, я поймал ее губами. Она была соленой.

Потом я лег рядом, притянул ее к себе, прижал лицо к ее волосам и просто держал. Крепко-крепко. Мы не говорили ни слова. Слова были бы кощунством. Мы просто лежали в разгромленной комнате, на новой кровати, которая прошла жесточайшую проверку, и слушали, как за окном садится солнце.

Я знал, что мы перешли какую-то грань. Что-то сломалось и перестроилось. Мы уже не могли врать сами себе. Не после этого.

И я знал, что конец этой лжи будет болезненным. Для всех.

Я лежал, прислушиваясь к её дыханию, которое постепенно выравнивалось. Моя рука лежала на её животе, чувствуя под пальцами лёгкое напряжение мышц каждый раз, когда она делала вдох. Запах её кожи, смешанный с запахом секса и соснового дерева новой мебели, кружил голову. Это был наш собственный, частный наркотик.