— Серьезно, что ли?

— Да.

Мозг лихорадочно соображал. Отец. Женится. После двенадцати лет вдовства.

— О! Круто! Ты молодец! Я рад за тебя!

— Правда? — его голос дрогнул, а в глазах вспыхнула такая надежда, что мне стало почти неловко.

— Да, — я улыбнулся, и это не было ложью.

Он расслабился, расстегнул верхние пуговицы рубашки, будто сбросил невидимый галстук.

— Ух... А я боялся, что ты не так меня поймешь. — голос стал легче, почти мальчишеским. — Завтра хочу тебя с ней познакомить, она тебе понравится.

— Завтра?

— Да. — он улыбнулся, и я вдруг заметил, что у него появилась ямочка на щеке, которой раньше не было. — У нее дочь, так что у тебя будет сестра. Здорово, правда?

В его голосе звенела такая непривычная радость, что я автоматически выдавил:

— Здорово!

Хотя мысленно уже представлял, как какая-то малышка будет тырить мои наушники и лезть в комнату без спроса.

— Завтра в семь, в ресторане. Так что, пожалуйста, приди. Хорошо? Все же мы вас познакомить хотим.

— Ладно, приду. — я кивнул, потом сообразил. — А свадьба когда?

— Двадцать пятого июня.

Я замер.

— То есть... вы уже...

— Заявление подали сегодня утром.

Вот это да. Мой отец — человек, который три месяца выбирал новый автомобиль, решил все за неделю.

— Батя... — Я рассмеялся. — Ты жжешь!

Напоминалка:

В комнате тишина, а я в пятый раз подряд набираю номер Лиды, и снова — гудки. В голове уже рисуются дурацкие картины: а вдруг она не с мамой? Вдруг...

Я занята. Наконец приходит сообщение.

Я стискиваю зубы.

Чем?

Мне нужно маме помочь. У нее проблема.

Какая?

Я потом расскажу.

Пальцы сами сжимаются в кулаки.

Сегодня встретимся?

Нет.

"Класс", — бормочу я, швыряя телефон на кровать. Именно сегодня, когда я собрался с духом все ей выложить, она внезапно пропадает.

За стеной топот. Отец уже третий час носится по дому, как подросток перед первым свиданием.

— Макар! — его голос доносится из гардеробной. — Ты не видел мои черные запонки?

— Какие "черные"? — кричу в ответ. — У тебя их семь пар!

— Те, что с сапфирами!

Я закатываю глаза и иду помогать. Отец стоит перед зеркалом, красный, взъерошенный. На нем рубашка, которую он уже три раза менял.

— Ты чего так переживаешь? — не выдерживаю я.

Он оборачивается, и в его глазах — паника.

— Я сегодня первый раз увижу ее дочь. — Он проводит рукой по лицу. — Да и вообще... Хочу произвести хорошее впечатление.

Я фыркаю:

— Какое? Ты женишься на ее дочери или на матери?

— Ой, отстань. — Он машет рукой. — У нас есть успокоительное?

Смотрю на него и не верю своим глазам. Этот человек, который обычно холоден, как айсберг, сейчас дрожит, как первокурсник перед экзаменом.

Вечером мы наконец готовы, черный Maybach мягко катит по улицам.

— А я думал, мы заедем за невестой, — подкалываю я.

— Они еще собираются. Приедут позже.

— Это не та твоя секретарша, которую ты нанял пару месяцев назад? — прикидываю варианты.

— Нет! Ее зовут Света, она стоматолог. Помнишь, у меня тогда зуб разболелся?

Кивнул.

— Ну вот, она мне его лечила.

— Ого! — усмехаюсь. — Высокие у вас отношения. Зато теперь у нас будет семейный стоматолог.

Отец моргает:

— Да?

Смотрю на него и не узнаю. Где тот железный человек, который всегда держал все под контролем? Телефон вибрирует, открываю сообщения, Лида.

Ты как?

Отца выгуливаю. Скучаю. Когда освободишься?

Пока не знаю. Извини.

Глаза сами прилипают к последнему сообщению. Что-то не так. Она никогда так не пишет. Ревность — гадкая, едкая — заползает под кожу. Я же знаю, что рядом с ней никого нет. Я всех отвадил. Но почему-то камень на душе.

Машина останавливается у ресторана. Мы сидим у дальнего столика, затерянного в полумраке зала. Над нами — хрустальная люстра, чьи подвески дробят свет на тысячи мелких бликов, рассыпая их по стенам, обтянутым темно-бордовым бархатом. Где-то вдалеке, за тяжелыми портьерами, угадывается мерцание города, но здесь, внутри, время будто застыло.

Отец нервно постукивает пальцами по белоснежной скатерти, с вышитыми золотом инициалами ресторана. Его телефон уже третий раз падает на стол с глухим стуком.

— Давай вина закажем? — предлагаю я, чтобы разрядить обстановку.

— Давай.

Мой взгляд скользит по залу: высокие спинки кресел из темного дерева, хрустальные бокалы, сверкающие, как драгоценности, накрытые серебряными колпаками блюда на сервировочном столике. В воздухе — тонкий аромат трюфелей и чего-то сладковатого, возможно, свежеиспеченного бриоши.

Официант появляется бесшумно, словно вырастает из полумрака. Его черный смокинг идеально сидит, а голос звучит почти шепотом:

— Господа, что пожелаете?

— Бордо. — я называю год, и отец одобрительно кивает.

Пока официант исчезает в глубине зала, я замечаю детали: на стенах — подлинники импрессионистов в тяжелых рамах, на полу — персидские ковры, такие плотные, что в них тонут каблуки. Даже музыка здесь особенная — живое пианино где-то за колоннами, играющее что-то из Дебюсси, настолько тихо, что ноты едва долетают до нашего стола.

Отец снова хватает телефон, его лицо в свете экрана кажется бледным.

— Они задерживаются, — бормочет он.

Я откидываюсь на спинку кресла. Кожа холодная, чуть скрипит подо мной.

— Расслабься, — говорю я. — Она же не сбежит.

Я подносил бокал ко рту в очередной раз, когда движение у входа заставило меня отвлечься. Вино — насыщенное бордо с нотами чернослива — только коснулось губ, когда внезапный спазм сжал горло. К нашему столику шли две женщины.

Первая — высокая, подтянутая блондинка лет сорока в элегантном кремовом костюм. Ее короткая стрижка "пикси" подчеркивала изящную линию шеи, украшенную скромной жемчужной нитью. Но мой взгляд сразу перескочил на вторую фигуру.

Лида.

Моя Лида!

В розовом платье с открытыми плечами. Ее обычно растрепанные волосы были уложены в идеальные каскадные волны, падающие на плечи. На запястье блестел тонкий золотой браслет.

Стекло выскользнуло из пальцев, я поймал бокал в последний момент.

Не может быть...

Отец вскочил так резко, что его кресло с грохотом опрокинулось назад.

— Света! — его обычно бархатный баритон прозвучал неестественно высоко и громко.

Они приближались. Лида шла, держа мать под руку. Ее обычно уверенная походка была странно скованной. Когда наши взгляды встретились, время остановилось.

Ее глаза — те самые серо-голубые, в которые я готов был смотреть вечность — расширились, брови дрогнули. Розовые губы, подчеркнутые любимой мной помадой, слегка приоткрылись. Я видел, как ее горло сжалось в нервном глотке.

Отец уже обнимал Светлану, касаясь губами ее щеки. Потом повернулся к Лиде.

— Лидочка, наконец-то познакомились! — сказал отец.

Когда их руки соприкоснулись, Лида вздрогнула, будто от удара током. Ее пальцы едва ответили на рукопожатие, оставаясь ледяными и безжизненными. Она смотрела только на меня. В ее взгляде читался немой вопрос: "Ты... его сын?"

Я чувствовал, как капли пота стекают по спине. Ресторанное пианино вдруг заиграло "La Vie en Rose". Ирония момента заставила меня сжаться. Вся эта ситуация была похожа на плохую театральную постановку — только вот выйти из зала было невозможно.

Я чувствовал, как ледяная волна покатилась от затылка к пояснице, когда отец с гордостью произнес. — Макар, знакомься, это Светлана! — его рука нежно коснулся плеча женщины в элегантном кремовом костюме, — А это её дочь Лида.

Губы внезапно стали ватными. Я видел, как Лида напряглась, её пальцы судорожно сжали клатч.