Его лицо потемнело. — Ошибка, парень. Большая ошибка. Одни на этом свете долго не живут. Особенно с беременными женами.

Угроза повисла в воздухе, густая и неоспоримая. У меня похолодели пальцы, но я не дрогнул. — Выйдите. И если ваши люди хотя бы на километр приблизятся к моей семье, вы пожалеете. Поверьте.

Он ушел, хлопнув дверью. Я сидел, глядя в стену, и понимал, что игра вышла на новый уровень. Это были уже не честные конкурентные войны. Это была грязь.

Через пару часов раздался звонок. Незнакомый номер. — Макар? — голос отца. Он звучал странно — не холодно, а… собранно. — Крутов был у тебя?

Я удивился. Как он узнал так быстро? — Был.

— Он только что вышел от меня. Предлагал то же самое. Только против тебя. Говорил, что ты скоро сольешься, и ему нужен доступ к нашим старым каналам. Сулил золотые горы.

Мы оба помолчали. В тишине было слышно, как два бывших врага осознают простую вещь: этого хама мы ненавидим гораздо сильнее, чем друг друга. Он хотел стравить нас, как пауков в банке, и подобрать остатки.

— Он угрожал Лиде, — сказал я, и голос сорвался.

На том конце провода — резкий вдох. — Что?

— Прямо не сказал, но дал понять.

Последовала пауза, и затем отец произнес слова, которых я не слышал от него никогда. — Так! Слушай сюда. Этот выродок не понимает, что такое семья. Да, мы поругались. Да, я был слепым идиотом. Но моя кровь течет в твоих жилах и в жилах моего внука. И никто, слышишь, НИКТО не будет угрожать моей семье.

У меня перехватило дыхание. В его голосе была незнакомая мне железная воля, а что-то древнее, первобытное. Инстинкт защитника.

— Что предлагаешь? — спросил я.

— Временное перемирие, — четко сказал он. — Объединяем ресурсы. Информационные, силовые. Я знаю все его грязные схемы. Ты знаешь, как с ним работать в цифровом поле. Мы выжмем его, как вошь. А потом… потом решим, что делать дальше.

Это был риск. Колоссальный риск. Довериться человеку, который совсем недавно предал тебя. Но глядя в окно, за которым маячила тень угрозы для Лиды, я понимал — выбора нет.

— Ладно, — я выдохнул. — Перемирие.

Следующие недели были похожи на шпионский триллер. Мы встречались тайно, на нейтральных территориях — в гаражах, на заброшенных складах. Отец доставал из архивов компромат на Крутова — старые долговые расписки, свидетельства о «решении вопросов» нелегальными методами. Я со своей командой взламывал его серверы, находя доказательства отмывания денег и двойной бухгалтерии. Это была странная, сумасшедшая симфония: мой холодный аналитический ум и отцовская старая, как мир, уличная хватка.

Впервые за долгие годы мы работали как одна команда. Без упреков, без обид. Только целеустремленность и какая-то ожесточенная радость от того, что мы делаем общее дело.

Когда у нас было достаточно информации, мы нанесли удар. Одновременно. Анонимная рассылка компромата в правоохранительные органы и слив финансовых махинаций в СМИ. Эффект был мгновенным. У Крутова начались обыски, аресты счетов, его империя затрещала по швам.

В тот вечер я пришел в больницу к Лиде. Она спала. Я сидел рядом, держа ее руку, и смотрел, как на экране монитора новости показывали, как Сергея Крутова уводят в наручниках. Дверь палаты тихо открылась. На пороге стоял отец. Он выглядел уставшим, но в его глазах был непривычный покой.

— Все, — тихо сказал он. — С этим покончено.

Я кивнул. — Спасибо.

Он посмотрел на спящую Лиду, на мою руку, лежащую на ее руке. Потом его взгляд упал на меня. — Она… она поправляется?

— Да. Медленно, но поправляется.

Он кивнул, помолчал, а затем произнес, глядя куда-то мимо меня. — Когда выписывать будут… может, переедете обратно? В доме… спокойнее.

Это было не прощение. Это было начало нового разговора. Я не ответил, просто кивнул. Он развернулся и вышел. А я остался сидеть в тихой палате, понимая, что самая страшная буря, возможно, миновала. И мы выстояли. Не потому что были сильными по отдельности. А потому что, когда прижало по-настоящему, мы неожиданно вспомнили, что мы — семья.

Лида

Я сидела, поджав под себя ноги, на нашем большом мягком диване, и во рту таяла очередная ягода клубники. Сладкий, летний вкус казался самым изысканным лакомством на свете после больничной пресной еды. Солнечный зайчик плясал на полу, и даже пылинки в его луче выглядели волшебными. Я была дома! Это осознание переполняло меня до краев, и я, кажется, не переставала улыбаться с самого утра.

Рядом, уткнувшись в экран ноутбука, сидел Макар. Между нами лежала миска с клубникой, и он периодически, не отрывая взгляда от графиков и отчетов, протягивал руку, чтобы взять ягоду. Я наблюдала за его профилем, за тем, как хмурятся его брови в сосредоточенности, и сердце замирало от тихого, абсолютного счастья.

— Представляешь, — проговорила я, откусывая еще одну ягоду, — Мама сегодня притащила целый пакет детских вещей. Такой крошечный комбинезончик, с мишками... и ползуночки, — я ткнула пальцем в невидимую точку в воздухе, — Они такие маленькие, что кажется, в них только куклу одеть. А еще есть костюмчик, мама говорит, «на годик». Она уже представляет, как он в нем топать будет!

Макар хмыкнул, его пальцы продолжали быстро стучать по клавиатуре.

— Значит, стратегический запас уже формируется. Главное, чтобы к его совершеннолетию у него уже была своя квартира, по мнению твоей мамы.

Я рассмеялась, откинув голову на спинку дивана.

— Не смейся! Она уже присмотрела коляску, которая и для снега, и для дождя, и трансформируется в самолет, наверное.

— А портфель и учебники она еще не покупала? — вдруг спросил Макар, наконец оторвав взгляд от ноутбука. Глаза его подмигнули мне, в них играли веселые чертики.

Я фыркнула, снова заливаясь смехом.

— Я так думаю, скоро начнет! Вместе с формой для старших классов!

Мы сидели и смеялись, как два дурачка, и этот смех был таким же сладким, как клубника. Он был лекарством, он был жизнью, он был нашим общим будущим, которое, наконец, перестало быть призрачным и пугающим, а стало вот таким — теплым, солнечным и пахнущим детскими вещами.

И в этот самый момент, словно желая проверить, не сон ли это, раздался звонок в дверь. Макар нахмурился, отложив ноутбук в сторону.

— Не ждал никого.

Он встал и пошел открывать. Я слышала приглушенные голоса в прихожей — низкий баритон и сдержанные ответы Макара. Потом шаги. И замерла. В гостиную вошел Виктор Лужков.

У меня перехватило дыхание. Весь мой уютный, клубничный мирок рухнул в одно мгновение. Я инстинктивно выпрямилась, отодвинув миску, словно пойманная на чем-то запретном. Он стоял на пороге, нерешительный, в своем безупречном костюме, но без привычной брони уверенности. В его руках был огромный, роскошный букет алых роз.

— Можно... я войду? — тихо спросил он, обращаясь больше к Макару, чем ко мне.

Макар, скрестив руки на груди, молча кивнул, отступая вглубь комнаты. Его лицо было каменным.

Виктор сделал несколько неуверенных шагов по ковру. Он казался таким большим и неуместным в нашей уютной гостиной. Его взгляд скользнул по мне, по моим босым ногам, запрятанным под плед, по просторной домашней кофте Макара, надетой на мне поверх пижамных штанов. Потом он посмотрел на Макара, ища поддержки, но не нашел ее.

Наконец, он подошел ко мне и протянул букет. Розы были идеальны, каждая бутон — произведение искусства, но его рука дрожала.

— Это вам, Лида, — произнес он, и его голос, обычно такой властный, звучал сдавленно.

Я машинально взяла тяжелый букет, держа его перед собой, как щит. Аромат роз, густой и сладкий, ударил мне в голову.

Виктор откашлялся, снова посмотрел на сына, потом перевел взгляд на меня. Он мялся, могущественный человек, вдруг ставший таким уязвимым.

— Я... — он начал и замолчал, сжав кулаки. — Я пришел... чтобы попросить прощения. — Слова давались ему с огромным трудом. — Я был неправ. Я был глупым, ослепшим... чванливым стариканой. — Он провел рукой по лицу. — Я не видел... не хотел видеть самого главного. Я чуть не разрушил... — его голос дрогнул, и он не закончил, лишь снова посмотрел на меня, и в его глазах, впервые за все время нашего знакомства, я увидела не расчет, не холод, а искреннюю, неподдельную боль. — Простите меня. Пожалуйста!