И в этом неловком, пьяном, нелепом объятии я вдруг почувствовала то, чего мне так не хватало все эти недели. Не страсть. Не ярость. А просто… присутствие. Что я не одна.

Пусть ненадолго. Пусть ненормально. Пусть завтра он проснется и снова наденет свою маску. Но прямо сейчас он был здесь. И это было больше, чем ничего.

Я закрыла глаза, прижалась щекой к его груди и позволила себе уснуть под звук его сердца и пьяного храпа.

Я уже и забыла, когда последний раз спала так. Не проваливалась в забытье, измученная слезами и тоской, а именно спала. Глубоко, спокойно, сладко. Без кошмаров, без просыпаний среди ночи от ощущения ледяной пустоты рядом. Только тяжесть, тепло и странное, забытое чувство безопасности.

Я проснулась медленно, нехотя, сквозь дремоту ощущая необычную лень и умиротворение во всем теле. Впервые за долгие недели я чувствовала себя отдохнувшей и выспавшейся, как будто меня вынули из адской круговерти и окунули в теплую, тихую воду. И только потом до меня дошло — почему, я была не одна.

Макар лежал рядом, крепко спя. Его рука все еще лежала на мне, тяжелая и настоящая, прижимая меня к себе. Его дыхание было ровным и глубоким, щека прижата к моей голове. Я замерла, боясь пошевелиться, боясь спугнуть это хрупкое, невозможное перемирие.

Потом мой взгляд упал на окно. В щель между шторами пробивался яркий, уверенный свет. Не утренний робкий лучик, а полновластный свет дня.

Сердце упало и заколотилось с новой силой. Уже день! Давно день!

— Макар! — я резко приподнялась, выскользнув из-под его руки. — Макар, просыпайся!

Он заворчал что-то нечленораздельное, поморщился и медленно открыл глаза. Они были мутными от сна, а потом в них поползло недоумение, сменяющееся медленным, холодным осознанием. Он оглядел комнату, меня, свою растрепанную рубашку. Он явно не понимал, как сюда попал. Вчерашний вечер был для него провалом.

— Тебе нужно уйти, — прошептала я, сердце бешено стучало где-то в горле. — Сейчас же. Уже день. Могут увидеть.

Он поморщился, будто от головной боли, и потянул на себя одеяло, пытаясь накрыться с головой.

— Не кричи, — его голос был хриплым, пропитанным сном и вчерашним виски. — У меня голова раскалывается.

— Я не кричу! Я серьезно! — я попыталась стащить с него одеяло, но он лишь сильнее вцепился в него. — Макар, пожалуйста! Может же кто-то увидеть! Горничная, Ира… мама!

Он резко откинул одеяло и сел на кровати. Его взгляд, уже протрезвевший и острый, впился в меня.

— И? — одно короткое, колкое слово. — Мне плевать! Пусть видят!

— Макар! — в моем голосе зазвенела настоящая истерика.

Он не понимал! Он не понимал, что это не игра!

— Вчера, — перебил он меня, и его голос стал низким, опасным, — Отец предложил сыграть нам с Ириной свадьбу в один день с ними. Элегантно, практично, два в одном. — Он язвительно ухмыльнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. — Ты предлагаешь мне играть до победного? А когда именно у тебя там будет стоп, Лида? Когда я скажу «да»? Когда надену на палец кольцо? Или когда буду целовать ее в ЗАГСЕ? Я уважаю Иру, но как сестру.

Его слова висели в воздухе, тяжелые и безжалостные. Он выставил напоказ весь абсурд, весь ужас нашей ситуации и у меня не нашлось ответа. Ничего, кроме тихого, беспомощного:

— Макар…

Он посмотрел на меня еще секунду, а потом снова плюхнулся на подушку и закрыл глаза, будто силы оставили его.

— Если я сейчас уйду, — произнес он тихо, почти беззвучно, глядя в потолок с закрытыми веками, — То навсегда. Решай!

И он замолчал. Просто лежал с закрытыми глазами, отдав мне на откуп нашу общую судьбу. Он поставил меня перед выбором. Прямо сейчас. Без подготовки, без гарантий, наутро после пьяного скандала.

Я стояла на краю пропасти. С одной стороны — страх, ложь, разрушенное счастье матери. С другой — он. Его рука, только что державшая меня. Его слова, выжженные болью и отчаянием. И тихий, едва уловимый толчок жизни у меня внутри, который требовал своего отца.

Лида

Он лежал с закрытыми глазами, и его дыхание уже становилось глубже и ровнее. Он засыпал. Он действительно начинал засыпать, будто не бросил мне ультиматум, от которого зависела вся наша жизнь. Будто не поставил меня на край пропасти и не ждал, что я брошусь вниз, следуя за ним.

Меня разрывало изнутри. Гнев, острый и жгучий, подкатил к горлу. Я чуть не вскрикнула от несправедливости. Как он мог? Как он мог просто… уснуть? Взвалить на меня всю тяжесть этого выбора, всю ответственность за наш взорванный мир, а потом отключиться, словно ребенок, уставший от собственных истерик? Я готова была встряхнуть его, ударить, закричать ему в лицо всё, что копилось все эти недели. Убила бы!

Но моя рука, будто сама по себе, поднялась и нежно, почти с благоговением, коснулась его виска. Я провела пальцами по его растрепанным, непослушным волосам, чувствуя их шелковистую текстуру. И он… он улыбнулся во сне. Слегка, едва заметно. Не та язвительная, холодная ухмылка, к которой я привыкла, а по-детски беззащитная, чистая улыбка. Та, что я видела лишь пару раз, когда он был совсем беззащитен.

Всё во мне перевернулось, гнев испарился, оставив после себя лишь щемящую, всепоглощающую нежность. Я наклонилась и коснулась губами его щеки, чувствуя под ними легкую щетину и тепло его кожи. Он пах сном и им. Только им.

— Черт со всем, — прошептала я в его кожу, прижимаясь к нему всем телом, впитывая его тепло, его реальность. — Черт с ними со всеми. Пусть рушится!

Я не отдам его никому. Ни Ире с ее идеальными манерами, ни отцу с его железной логикой, ни этому дому с его правилами и условностями. Он мой! Он был моим с той первой, нелепой встречи у кафе. И он будет моим всегда. Он — наш. Тот крошечный, беззащитный огонек под моим сердцем уже выбрал его. А я просто последовала его выбору.

Я устроилась рядом, обняв его за талию, и просто любовалась им. Смотрела, как подрагивают его ресницы, как губы все еще хранят след той детской улыбки, как поднимается и опускается его грудь в ритме спокойного дыхания.

В какой-то момент, под мерный звук его дыхания, под тяжесть его руки на мне, я сама не выдержала. Мои веки сомкнулись, и я снова провалилась в сон. На этот раз — глубокий, безмятежный, без снов. Потому что самое главное решение было принято. И оно лежало рядом со мной, дышало и было теплым.

Я проснулась от ощущения, что на меня смотрят. Не просто смотрят, а изучают, читают каждую черточку, каждую ресницу, словно пытаются запомнить. Это был плотный, теплый, почти осязаемый взгляд. Он будил меня мягко, как луч солнца, пробивающийся сквозь шторы.

Я медленно открыла глаза, и мир сперва был размытым, залитым мягким утренним золотом. А потом он проявился, как фотография в проявителе. Макар. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на меня. Не тем ледяным, оценивающим взглядом, который сводил меня с ума последние недели. И не тем пьяным, потерянным взором прошлой ночи. А так, как смотрел очень-очень давно, в самом начале, в нашей старой квартире у бабы Раи. С мягкой, задумчивой улыбкой, которая лучиками расходилась от уголков его глаз. В его взгляде была такая бездонная нежность, что у меня перехватило дыхание.

— Привет, — прошептал он. Его голос был низким, хриплым от сна, и от этого звука по моей коже побежали мурашки.

— Привет, — выдохнула я в ответ, и мое собственное слово прозвучало тихо, по-детски сонно.

Он не сказал ничего больше. Не спросил, помню ли я вчерашнее. Не начал обсуждать наш скандальный выбор. Он просто медленно, давая мне время отпрянуть, протянул руку и провел большим пальцем по моей щеке, от виска к подбородку. Его прикосновение было таким легким, таким бережным, будто он боялся меня испугать или разбудить хрупкое сновидение.

— Ты храпишь, — сказал он вдруг, и его улыбка стала шире, озорной. — Врешь! — я фыркнула, чувствуя, как жарко становится щекам. — По-кошачьи. Тихонечко. Мурлычешь во сне, — он продолжил водить пальцем по моей коже, теперь уже очерчивая контур губы.