Я стою посреди улицы, и мир вокруг меня рушится с оглушительным треском.

Такси с Лидой внутри уже исчезло за поворотом, но я все еще смотрю вслед, как идиот, будто она может вернуться. Будто что-то еще можно исправить.

Мои пальцы сами сжимают телефон. Я тыкаю в экран снова и снова, как будто от моих нажатий что-то изменится. Но нет. Она меня заблокировала. Вычеркнула. Удалила.

И я заслужил это.

Я знаю.

Но почему тогда внутри такая пустота? Почему сердце бьется так, будто пытается вырваться из груди? Почему каждый вдох режет, как будто вместо воздуха я глотаю осколки стекла?

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони. Боль. Хоть что-то настоящее.

Макар

Наше время

Просыпаюсь снова на полу. Голова раскалывается, но это даже хорошо, хоть какая-то замена той боли, что сидит глубже, под рёбрами. Телефон рядом. Экран треснул вчера, когда швырял об стену. Включаю. Ничего.

Встаю, спотыкаюсь о пустую бутылку. Она с грохотом катится по полу, будто смеётся надо мной. На кухне открываю холодильник, там стоит её банка с огурцами. Те самых, что она покупала сама. Выбрасываю в мусорку. Через пять минут лезу обратно, вытаскиваю, ставлю на место.

Днем опять иду к ней. Подъезд её дома пахнет сыростью и чужими жизнями. Стучу, сначала тихо, потом бью кулаком, пока костяшки не начинают кровить.

— Лида! Чёрт возьми, открой!

Молчание. Соседка, та самая ворчливая старуха, выглядывает:

— Опять ты? Да сказала же, уехала!

— Куда?!

— Алкоголик… — кричит она и захлопывает дверь.

Вечером сижу в нашем парке. На наших качелях. Пью из горла. В голове крутятся обрывки:

"Артём, смотри — качели свободны!"

"Держи, я тебе вишнёвый пирожок взяла..."

"Ты такой странный... Как будто не из этого мира..."

Я бросаю бутылку под ноги. Она разбивается с удовлетворительным звоном.

Лишь поздно ночью возвращаюсь в квартиру. Включил свет и сразу вырубил. Слишком много её везде:

— Тут она впервые осталась ночевать, стесняясь своих пижамных штанов с единорогами. — Тут мы танцевали под дурацкую попсу, когда по телевизору ничего не было. — Тут она ревела в три ночи, потому что умер её старый кот.

Я перестал считать часы. На пятый день сломался будильник, больше некому было его заводить. Теперь время измеряется пустыми бутылками у кровати и количеством сигарет в переполненной пепельнице.

На кухне её кружка стоит в шкафу. Я достаю её каждое утро, ставлю на стол, наливаю кофе. Не пью. Просто смотрю, как пар растворяется в воздухе. Потом выливаю в раковину.

Холодильник почти пустой. Только её банка с огурцами да пачка масла с истёкшим сроком. Вчера пробовал есть огурцы — гадость.

Вещи Лиды лежат нетронутыми, зубная щётка с истёршейся щетиной, заколка с бантиком, которую она ненавидела, но носила, потому что подарила мама. Я собираю всё в коробку, чтобы выкинуть, потом высыпаю обратно.

Я больше не звоню. Не пишу. Не прихожу к магазину где она работала. Просто сижу на полу в нашей пустой квартире, смотрю на её заколку в своей ладони и жду, когда эта боль либо убьёт меня, либо сделает сильнее.

Голова гудит, как трансформаторная будка, а в висках стучит: "Лида-Лида-Лида" — монотонно, безостановочно, как проклятие.

Стук в дверь.

Сначала кажется, что это в голове. Потом, что соседи сверху опять двигают мебель. Но звук настойчивый, резкий, идёт прямо в висок.

— Макар! Открывай, блин!

Голос Макса. Я не шевелюсь. Может, уйдёт. Тишина. Потом, глухой удар, ещё один. Дребезжание замка.

— Всё, гад, я тебя нашёл!

Дверь с треском распахивается. Свет из коридора режет глаза, и я зажмуриваюсь, прикрываясь рукой.

— Ты... Ты серьёзно? — Макс стоит на пороге, лицо перекошено. — Господи, на что ты похож!

Он хватает меня за плечи, трясёт. От него пахнет улицей и дорогим одеколоном.

— Ты где был? Ты вообще понимаешь, что все тебя ищут? Отец звонил, я звонил, даже твой долбаный адвокат...

Я молчу. Смотрю куда-то мимо него, на трещину в стене.

— Вставай! — Макс дёргает меня за руку, но я обмякший, как тряпка. — Макар, блин, ну что ты делаешь?

— Оставь... - мой голос хрипит, будто я годами не говорил.

— Нет, не оставлю! Ты пропал на неделю! Я оббегал все твои квартиры, все бары... Думал, может, ты... - он замолкает, сжимая кулаки.

— Может, что? — я поднимаю на него глаза.

— Чёрт! — Макс вдруг садится рядом, смотрит на разбросанные бутылки, на пепельницу, переполненную окурками. — Ты же не мог просто... просто взять и сдохнуть где-то в одиночестве, да?

Я хочу засмеяться, но вместо этого из горла вырывается что-то между кашлем и рыданием.

— Она ушла, — говорю я, и эти два слова режут горло, как битое стекло.

Макс молчит. Потом тяжело вздыхает, протягивает руку, хватает ближайшую бутылку, в ней ещё есть. Отпивает.

— Ну и ладно.

— Как это — "ну и ладно"?

— Значит, не твоя.

Я смотрю на него, и вдруг всё внутри сжимается. Глаза предательски наполняются, и я отворачиваюсь, но Макс уже видит.

— Охренеть, — он хватает меня за шею, прижимает к себе. — Да заплачь уже, кретин!

И я плачу, впервые за эти семь дней. Рыдаю, как ребёнок, уткнувшись лицом в его плечо. Всё выходит: и боль, и злость, и этот дурацкий, нелепый стыд за то, что не смог её удержать. Макс молча гладит меня по спине.

— Всё, хватит, — наконец говорит он, отстраняя меня. — Ты сейчас встанешь, умоешься, а потом мы поедем.

— Куда?

— В баню. Ты воняешь, как бомж.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается кривая гримаса.

— Я не могу...

— Можешь.

Он поднимает меня, почти волоком тащит в ванную. Вода ледяная, но мне плевать. Я смотрю в зеркало, незнакомец с мёртвыми глазами смотрит в ответ.

— Жить будешь? — спрашивает Макс.

Я не отвечаю.

Но когда он протягивает полотенце, беру. Это пока всё, на что я способен.

Макс буквально впихнул меня в черный Mercedes, хлопнув дверью так, что стекло задрожало. Я сидел, сгорбившись на заднем сиденье, уставившись в окно, где город мелькал размытыми пятнами света.

— Ты воняешь, как вытрезвитель, — сквозь зубы процедил Максим, открывая окно. Холодный ветер ударил мне в лицо, но я даже не пошевелился.

Он не стал больше ничего говорить. Просто включил музыку, что-то тихое, ненавязчивое, будто понимал, что любые слова сейчас будут лишними.

Мы приехали в закрытый клуб, тот самый, куда раньше я приходил с друзьями после концертов. Деревянные стены, приглушенный свет, тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи.

Макс бросил мне полотенце.

— Иди приведи себя в порядок.

Я машинально выполнил, что он сказал. Вода обожгла кожу, но я не чувствовал ничего, кроме тяжести в груди.

Когда я вернулся, Макс уже сидел в парной, облокотившись на деревянную скамью. На столике между нами стояли стаканы с водой и ломтики лимона.

— Садись, — кивнул он.

Я опустился на полку, ощущая, как жар проникает в мышцы, разгоняя оцепенение.

— Ты знаешь, что ты идиот? — спросил он наконец.

Я не ответил.

— Ты мог просто позвонить. Спросить, где она. Но нет, ты решил устроить себе трагедию.

— Она меня заблокировала, — прошептал я.

— И что? Ты — Макар Лужков. У тебя есть тысяча способов найти человека, если захотеть.

Я сжал кулаки.

— Я не хотел… давить на нее.

Макс вздохнул, налил воды в ковш и плеснул на камни. Пар взметнулся вверх, обжигая кожу.

— Ну, теперь тебе не придется давить.

Я поднял на него глаза.

— Что?

Он достал телефон, прокрутил экран и протянул мне.

«Светлана Сергеевна, официально переехала в коттеджный поселок вместе со своей дочерью.»

Новость из газеты.

Сердце бешено заколотилось.