— Лида, ты только посмотри! Здесь целая гардеробная! — мамины восторженные возгласы резали слух. — И ванная с мрамором!

Я кивнула. Сжала челюсть, чтобы не закричать.

Это был его дом.

Его мир.

Мир, в который я так боялась попасть…

А теперь стояла здесь, как призрак, как тень, которой не место среди этого блеска. Я закрыла глаза, и перед веками всплыло его лицо. Точёный профиль, чуть прищуренные глаза, лёгкая усмешка…

— Лиза? — мама дотронулась до моего плеча, и я вздрогнула. — Ты как?

Я открыла рот, но слова застряли в горле.

Всё хорошо, прошептала я. Самая страшная ложь.

Я лежала, уставившись в потолок. Высокий, белый, с лепниной. Как будто даже штукатурка здесь дышала его присутствием.

Дом затих. Только старые паркеты изредка поскрипывали, будто шептали мне: «Ты лишняя здесь». Где-то за этими стенами он спал. Или не спал. Может, так же, как я, смотрел в темноту и думал…

О чём?

О ней?

О нас?

О том, как легко он стёр меня из своей жизни?

Мои пальцы сами потянулись к телефону. Механическое движение, старая привычка, перед сном написать ему «Спокойной ночи». Даже когда мы ссорились, даже когда злились, я всё равно писала. Потому что не могла заснуть, не убедившись, что у него всё хорошо. Экран ярко вспыхнул в темноте и снова погас, не могу, это сильнее меня.

Я закусила губу до боли, пока не почувствовала вкус крови. Резко сунула телефон под подушку, как будто это был нож, а я боялась себя.

Почему пальцы дрожат? Почему в груди так тесно, будто кто-то сжал сердце в кулаке?

Я перевернулась на бок, прижала колени к животу, как в детстве, когда было страшно. Но теперь от этого не становилось легче. Потому что страх был не где-то, он был во мне. Тишина вокруг казалась такой громкой. Будто дом ждал, когда я наконец разломаюсь.

Спускаясь по лестнице, я задержала ладонь на перилах — холодный, отполированный до блеска дуб. Таким же холодным и отполированным было теперь всё в этом доме.

Столовая встретила меня ослепительным блеском: солнце играло в хрустальных подвесках люстры, отражалось в серебряных приборах, скользило по белоснежной скатерти. Как будто кто-то специально выставил напоказ эту показную роскошь, словно говоря: «Смотри, какая у него жизнь.».

— Лидочка, садись! — мама сияла, как та самая люстра, разливая кофе в тонкие фарфоровые чашки. Её радость была такой яркой, ослепительной, что хотелось закричать.

Я молча опустилась на стул. Пальцы сами потянулись к кофейнику, руки дрожали так, что фарфор звенел, выдавая мою слабость. Глупо. Неужели я не могу даже это контролировать? Кофе оказался горьким.

— А где... - я не закончила, застряв на полуслове, голос предательски дрогнул.

— Макар? — Виктор Лужков отложил газету, посмотрел на меня через стекла очков. В его взгляде не было ни капли беспокойства. — Он после ресторана так и не объявился.

Сердце странно сжалось, не то от облегчения, не то от новой волны боли. Значит, он даже не потрудился вернуться. Даже не подумал, что я могу волноваться? Я прикусила губу, глядя, как солнечный луч играет в моей чашке.

— Наверное, задержался у друзей, — беззаботно бросила мама, накладывая себе фруктов.

Да. Конечно. У «друзей», — я чуть не рассмеялась вслух. Но вместо этого просто подняла дрожащие пальцы к вискам, будто пытаясь удержать в голове хоть каплю здравого смысла. А за окном, в этом ослепительно ярком мире, щебетали птицы. Как ни в чём не бывало.

Лида

Я научилась жить по звукам этого дома, как узник учится жить по распорядку тюрьмы.

Семь утра — лёгкие, быстрые шаги горничных в коридоре. Они шуршали подолами униформы, перешёптывались между собой. Иногда замолкали, когда проходили мимо моей двери. Будто боялись разбудить. Будто знали, что я и так не сплю.

Восемь — глухой гул посуды с кухни, звон серебряных ложек о фарфор.

Девять — низкий, уверенный голос Виктора, доносящийся из кабинета. Он говорил по телефону, смеялся, что-то приказывал. Его голос был таким... нормальным. Как будто ничего не случилось. Как будто его сын не исчез.

Но никогда его шагов. Никогда его смеха.

Я ловила себя на том, что замираю у окна, когда во двор заезжает машина. Что сердце бешено колотится, когда в прихожей скрипит дверь. Что каждый раз, проходя мимо его комнаты, замедляю шаг, прислушиваюсь к тишине за дверью.

Однажды я услышала, как Виктор кричит на кого-то в кабинете. Не просто повышает голос, орал, так, что стёкла дрожали.

— Где мой сын? Его неделю уже нет!

Лёд пробежал по спине. Я прижала ладонь ко рту, чтобы не вскрикнуть, не выдать своего присутствия. Значит, он сбежал. Не просто исчез. Не задержался у «друзей». Он сбежал.

Я медленно сползла по стене, обхватив колени руками. В горле стоял ком, но слёз не было. Только пустота. Он выбрал исчезнуть, лишь бы не смотреть мне в глаза.

А я...

Я всё ещё ждала.

Как дура.

Как последняя дура, которая верит, что когда-нибудь эта дверь откроется, и он войдёт, и скажет. Но нет. Только тишина. Только скрип паркета под ногами горничной. Только эхо его отсутствия, разрывающее меня изнутри.

Луна плыла над садом, мягкая и размытая в майской влажности. Ее свет тонул в пышных кронах яблонь, превращая каждый лепесток в перламутровое пятнышко. Воздух был густым от аромата, сладкого, с горьковатой ноткой увядающих цветов. Я опустилась под яблоней. Ветви гнулись под тяжестью цвета. И я заплакала. Тихо. Глухо. Сжимая в руках опавшие лепестки, они были бархатистыми и чуть влажными, как мои щеки. Мое сердце все еще цеплялось за него. Оно билось в такт капелькам нектара, падающим с тычинок. Стучало в унисон с ночными жуками, бьющимися о фонари. Я ненавидела себя. За то, что в голове до сих пор звучит его смех, когда ветер срывает лепестки. За то, что все еще ловлю себя на мысли: «Вот сейчас за поворотом появится...»

За то, что не могу вырвать его из себя вместе с корнями, как выкорчевывают старые деревья.

В один из дней, я шла в библиотеку, как замерла на середине лестницы, будто наткнулась на призрака. Ноги внезапно стали ватными, а в ушах застучала кровь. В руках старая потрёпанная книга, его книга, та самая, которую он когда-то с усмешкой протянул мне, говоря: «Только не загибай страницы, варварка».

И вот он.

Стоит внизу.

Настоящий.

Не мираж, не плод моих бессонных фантазий. Он выглядит... Боже, он выглядит ужасно. Глаза запавшие, щетина неровная, будто он не брился все эти дни. И всё равно мой желудок предательски сжался, сердце рванулось вперёд, как пёс, сорвавшийся с цепи.

— Ты...

Голос сломался, превратился в шёпот. Книга в моих руках хрустнула, я сжала её так сильно, что переплёт вот-вот треснет.

— Ты вернулся.

Он открыл рот. Я видела, как его горло сжалось, как он пытается подобрать слова. Но ничего не сказал. Только хрипло выдавил.

— Да. Вернулся.

Тишина. Я видела, как он смотрит на меня. Как изучает моё лицо, мои впалые щёки, синяки под глазами. Как задерживает взгляд на моих волосах, раньше он любил распускать их по моим плечам, целовать пряди и смеяться, что они пахну шампунем, как у пятилетней девочки.

Теперь мне было всё равно.

Всё равно.

Я резко отвернулась, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. Солнечный луч из витража упал на лицо, жаркий, назойливый. Надеюсь, он не заметил, как дрогнули мои ресницы.

— Родители в саду, — бросила я, цепляясь за эту фразу, как за спасательный круг. Голос звучал неестественно ровно. — Они... ждут тебя.

Не жду ответа. Не смотрю на него. Просто бегу. Босые ноги скользят по холодному мрамору, сердце колотится где-то в горле. Не оборачивайся. Не оборачивайся. Но на площадке всё равно замираю.

Всего на секунду. Просто чтобы убедиться, что он не исчез. Что это не сон. Что он действительно вернулся. А потом захлопываю дверь спальни и падаю на кровать, зарывая лицо в подушку.