— Макар Викторович, все ваши счета, привязанные к основным активам семьи Лужковых, заблокированы по прямому распоряжению Виктора Петровича. Ваши личные счета, как я понимаю, также подверглись ограничениям.

Кровь отлила от лица, но не от страха, а от стремительной, адреналиновой волны ярости. Она ударила в виски, заставив сжать кулаки. Я поблагодарил менеджера казенным тоном, положил трубку и, не медля ни секунды, набрал отца. Тот ответил не с первого гудка. И когда его голос наконец раздался в трубке, он был ровным, гладким, как отполированный лед. Без единой эмоции.

— Пап, что за бред? Карты не работают.

— Все работает именно так, как должно, Макар, — ответил он. Я ясно представил его сидящим в своем кабинете за массивным дубовым столом, смотрящим в окно на свои владения. — Ты сделал свой выбор. Ты хочешь быть со своей Лидой, быть взрослым, независимым. Что ж. Взрослая жизнь включает в себя и финансовую независимость. С сегодняшнего дня ты ее получил. В полном объеме.

В ушах зазвенело. Это был не просто ультиматум. Это был расчетливый, холодный, намеренный удар ниже пояса. Он прекрасно знал, что я не беден. У меня есть своя компания, свои, пусть и скромные, но стабильные доходы. Но он бил не по кошельку. Он бил по гордости. По самому больному. Он пытался поставить меня на колени, показать, кто здесь настоящий хозяин, чья воля — закон.

Было неприятно. Горько, как от предательства. Но странным образом — не больно. И уж точно не страшно. Где-то глубоко внутри, под слоем кипящей ярости, даже кольнуло что-то вроде облегчения. Все. Связь порвана. Финал наступил. Чистое, четкое разделение.

Я не стал кричать. Не стал умолять, оправдываться или угрожать. Вдохнул поглубже и выдохнул в трубку короткое, ледяное, исчерпывающее. — Понятно.

И положил трубку. Просто взял и положил. В тот же миг внутри что-то щелкнуло, как будто тяжелый замок захлопнулся навсегда. Я обернулся к Лиде. Она стояла в нескольких шагах, сжимая в руках тот самый комбинезончик с медвежонком, и смотрела на меня широко раскрытыми, полными тревоги глазами.

— Ничего страшного, — сказал я, и моя улыбка на этот раз была на удивление спокойной и настоящей, без тени прежнего напряжения. — Карта глюкнула. Расплачусь наличными.

Я достал из внутреннего кармана пиджака свой кожаный кошелек, не самый дорогой, но свой, личный. Отсчитал хрустящие купюры.

С того дня я просто перестал ему звонить. Вычеркнул его номер из быстрого набора. Перестал машинально отслеживать новости о его бизнесе в ленте. Это было удивительно легко. Как снять тесные, нарядные, но невыносимо неудобные лаковые туфли после долгого бала и надеть свои, старые, растоптанные, но до боли знакомые и удобные кеды.

А на следующее утро я был уже в своем не самом презентабельном офисе, пахнущем свежим кофе и пластиком новых компьютеров. Я вызвал Макса. Мы заперлись в стеклянной переговорке, взяли по чашке крепкого эспрессо, и я сказал, глядя ему прямо в глаза. — Все, брат. Отец объявил финансовую блокаду. Полную. Теперь мы играем только на свои. Никаких подпорок. Значит, пора перестать баловаться и начать зарабатывать по-настоящему. Серьезно.

Макс усмехнулся, его рыжие брови поползли вверх, а в глазах загорелся тот самый, знакомый азарт охотника. — Наконец-то! А то скучно было по верхам плавать, как будто мы в аквапарке развлекаемся.

Лида

Жизнь медленно, но верно обретала новые, прочные очертания, как проявляющаяся фотография. Каждый день приносил что-то свое: новое ощущение в теле, новый предмет в нашем общем гнездышке. Мой живот уже был не просто намеком, а вполне заметным, округлым холмиком, который я невольно прикрывала рукой, когда задумывалась. Каждое утро я задерживала ладонь на нем, замирая в ожидании. И оно приходило — тихое, но настойчивое шевеление, похожее на трепет крыльев бабочки изнутри. Это было настоящее чудо, живое и ощутимое, которое затмевало все прошлые страхи, как солнце затмевает уличные фонари.

Макар пропадал на работе с Максом с утра до вечера, но возвращался не изможденным, а заряженным энергией. Усталость была здоровой, творческой. Его глаза горели, а рассказы о новых контрактах, о трудностях и победах их небольшой, но амбициозной фирмы звучали искренне, по-настоящему, без привычного высокомерия или скуки. Мы строили свою крепость. Не из денег отца, а из своего потраченного времени, своих нервов, своей веры друг в друга. Кирпичик за кирпичиком.

Но в стенах этой крепости зияла одна брешь. Молчание мамы. Оно тяготило меня, как незаживающая рана, которая ноет при смене погоды. Я винила себя каждый день. Винила за ее разрушенное счастье, за тот свет, что погас в ее глазах из-за нас. За свадьбу, которая не состоялась.

И вот, в один из относительно спокойных дней, набравшись смелости, словно перед прыжком с обрыва, я набрала ее номер. Трубку взяли только после пятого гудка, и в тишине на другом конце я услышала ее сдержанное дыхание. — Мама, это я, — прошептала я, сжимая телефон так, что пальцы побелели. — Давай встретимся? Пожалуйста! Хотя бы ненадолго.

Мы встретились в маленьком, уютном кафе с запахом свежей выпечки, всего в паре кварталов от нашего дома. Когда мама вошла, мое сердце упало. Она выглядела постаревшей на десять лет. На ее лице лежала печать усталости, а движения были натянуто-собранными, будто она боялась рассыпаться. Но когда ее взгляд скользнул по моему лицу, а затем опустился вниз, к моему животу, аккуратно вырисовывавшемуся под мягким свитером, вся ее напускная холодность растаяла, словно иней на стекле под утренним солнцем. Ее глаза округлились, наполнились влагой, в них смешались шок, боль и какая-то новая, хрупкая нежность.

— Лидочка… — она медленно подошла к столику, не сводя с меня глаз. — Это… это же…

— Да, мама, — я улыбнулась, и улыбка вышла кривой, потому что в горле стоял ком. — Скоро у тебя будет внук или внучка.

Она не села. Она просто опустилась передо мной на колени прямо на прохладный кафельный пол, не обращая внимания на удивленные взгляды других посетителей, и обняла меня за талию, прижавшись щекой к округлившемуся животу. Ее плечи затряслись от беззвучных, глубоких рыданий, которые, казалось, вырывались из самой глубины души.

— Прости меня, дочка… Я была слепа, глуха… Я так боялась за тебя, что не увидела самого главного… Прости меня, родная…

В тот день мы просидели в кафе несколько часов, за двумя чашками давно остывшего чая. Мы плакали, смеялись сквозь слезы, говорили обо всем и ни о чем одновременно. С того дня мама стала частой и желанной гостьей в нашей квартире. Она привозила домашние пироги, от которых пахло детством, вязала крошечные, смешные пинетки, сидя на нашем диване, и часами могла рассказывать мне истории о моем собственном младенчестве. Ее присутствие наполняло дом тем самым теплом и уютом, которого так не хватало среди интерьера и панорамных окон.

Все было почти идеально. Почти. Казалось, мы залатали последнюю прореху в нашем счастье.

Однажды днем, когда мама ушла в магазин за продуктами, а Макар был на важной встрече, в квартире раздался резкий, настойчивый звонок в дверь. Я, убаюканная покоем, лениво подошла к глазку — и замерла, почувствовав, как кровь стынет в жилах. За дверью стояла Ирина. Та самая. Безупречная, как с обложки, в идеально сидящем дорогом пальто, с холодной, отточенной красотой, которая вдруг показалась зловещей.

Сердце бешено заколотилось, призывая не открывать, но я повернула ручку. Глупо было прятаться, как мышь.

Ирина вошла без приглашения, ее взгляд скользнул по прихожей, по интерьеру, с легкой, презрительной оценкой. — Милая Лида. Какое милое, уютное гнездышко, — ее голос был сладким, как засахаренный яд, и таким же липким.

— Что тебе нужно, Ирина? — спросила я, изо всех сил стараясь, чтобы мой голос не дрожал. Я почувствовала себя школьницей перед строгой учительницей.

— Просто поговорить. По-женски, — она прошла в гостиную, не снимая пальто, и опустилась на наш диван с таким видом, будто восседает на троне. — Видишь ли, я больше не могу носить это в себе. Тут такая идиллия, а ты живешь в сладком неведении. Макар встречается со мной. Да-да, — она увидела мое немое потрясение. — Тайно, конечно. Уже несколько недель.