— Мама… — прошептала я, и голос мой сорвался.

Но Макар сжал мою руку еще крепче, заставляя замолчать. Он выпрямился во весь рост и сделал шаг вперед, заслоняя меня собой.

— Светлана Сергеевна, — сказал он твердо, и его голос прозвучал громко в звенящей тишине, нарушаемой только ароматом разбросанных цветов. — Нам нужно поговорить. Всем вместе.

— Это глупая идея, — прошептала мама, и ее голос прозвучал не как крик, а как стон, полный настоящей боли. Она смотрела на наши сплетенные руки, будто видела не нас, а какую-то чудовищную, невозможную ошибку мироздания.

— Света, что случилось? — из гостиной, привлеченный грохотом, вышел Виктор. Он был с планшетом в руке, и его лицо выражало лишь легкое раздражение от помех утреннему ритуалу. Но потом его взгляд скользнул по маминому бледному, искаженному ужасом лицу, по осколкам вазы на полу, по нам… по нашим рукам. Его брови медленно поползли вверх. Раздражение сменилось недоумением, а потом — ледяной, настороженной ясностью.

Макар не отпустил мою руку. Наоборот, его пальцы сцепились с моими еще крепче, почти до боли.

— Отец, — сказал он, и его голос прозвучал на удивление ровно и твердо, хотя я чувствовала, как напряжены мышцы его руки. — Нам всем нужно поговорить. Сейчас.

Отец смотрел на него несколько секунд, его лицо было маской недоверия и нарастающего гнева. Казалось, он вот-вот взорвется, прикажет нам разойтись, обвинит в чем-то. Но вместо этого он резко кивнул, развернулся и коротко бросил.

— В кабинет. Сейчас же.

Путь по коридору до кабинета Виктора показался мне дорогой на эшафот. Спина горела под тяжестью двух пар глаз — маминых, полных немого вопроса и предательства, и викторовых, сверлящих спину ледяным взглядом. Макар шел рядом, его плечо касалось моего, и это было единственным, что не давало мне рухнуть.

Кабинет Виктора пахнул дорогим деревом, кожей и властью. Он прошел за свой массивный стол, но не сел. Остановился, уперся руками в столешницу и уставился на нас.

— Ну? — это было не вопрос, а требование. Приговор.

Макар выдохнул и сделал шаг вперед, все еще не отпуская моей руки.

— Мы не хотим больше скрывать, — начал он, и его голос слегка дрогнул на первом слове, но потом снова стал твердым. — Лида и я… Мы пара. Мы любим друг друга.

Тишина, повисшая после этих слов, была оглушительной. Мама ахнула, прижала ладонь ко рту, и ее глаза наполнились слезами. Она покачала головой, отказываясь верить.

Виктор не двигался. Только его пальцы, лежащие на столе, сжались в белые, напряженные кулаки.

— Я против, — наконец произнес он. Его голос был тихим, низким, и от этого он звучал еще страшнее.

Макар вздрогнул, словно от удара. — Что?

— Я сказал, я против, — Виктор медленно поднял на него глаза, и в них горел холодный, беспощадный огонь. — Потому что Лида тебе не пара. Это глупая, безрассудная затея, которая ни к чему хорошему не приведет.

Словно по сигналу, мама выдохнула, и из нее прорвалось. — И я против! — ее голос дрожал, в нем слышались и слезы, и истерика. — Макар, ты… ты не подходишь ей! Ты не тот человек, который может сделать ее счастливой! Это безумие! Глупость!

Мир вокруг поплыл. Их слова, такие резкие, такие беспощадные, били по мне, как камни. «Не пара». «Глупая затея». «Не подходишь».

— Почему? — голос Макара сорвался на крик. Он отпустил мою руку и сделал шаг к столу. — Почему я ей не пара? Потому что я твой сын? Потому что мы должны были по вашей прихоти называться братом и сестрой?

— Нет! — это крикнула уже мама, и ее голос перекрыл его. Она повернулась к Виктору, и в ее глазах внезапно вспыхнула не просто обида, а настоящая, кипящая ярость. — Не потому что он твой сын! Потому что он — твой сын, Виктор! Посмотри на него! Он — твоя копия! Он такой же, как ты! Холодный, расчетливый, привыкший покупать и владеть! Он сломает ее, как… — она запнулась, сглотнув ком в горле, но было поздно.

Виктор выпрямился, как от пощечины. Его лицо побелело. — Что ты сказала? — его голос стал тихим и смертельно опасным.

— Ты слышал! — мама не отступала, ее грудь вздымалась. — Ты окружил меня роскошью, ты подарил мне сказку, но ты никогда не спрашивал, чего я хочу! Ты все решил за меня! И он будет таким же! Он уже играл с ней в свои игры, притворяясь кем-то другим! Разве это любовь? Это манипуляция! Он не знает, что такое настоящие чувства, потому что научился этому у тебя!

— Хватит! — рявкнул Виктор, ударив кулаком по столу. Зазвенели стеклянные пресс-папье. — Ты не имеешь права так говорить! Я дал тебе все!

— А я хотела не «все»! Я хотела быть счастливой! И я не хочу, чтобы моя дочь повторила мою ошибку и связала с человеком, который видит в ней еще один дорогой аксессуар!

Они кричали друг на друга, совершенно забыв о нас с Макаром. Их давно копившиеся обиды, невысказанные претензии и разочарования вырвались наружу, сметая все на своем пути. Они больше не спорили о нас. Они выясняли свои отношения, свои несбывшиеся надежды, свою несчастливую «сказку».

А мы стояли посреди этого шторма, два островка в бушующем море. Макар смотрел на отца с каким-то новым, горьким пониманием. А я смотрела на маму и впервые по-настоящему увидела не просто свою мать, а женщину. Испуганную, одинокую, разочарованную женщину, которая пыталась уберечь меня от той же участи.

Мы стояли, и слушали, как рушится мир наших родителей, понимая, что наш собственный мир только начинается, и он будет построен на обломках этого.

Я слушала их спор, и с каждым новым словом, с каждым обвинением, что летело через кабинет, как отточенная стрела, во мне что-то ломалось и умирало. Они не видели нас — двух людей, которые любят друг друга. Они видели лишь свои собственные страхи, свои проекции, свои несбывшиеся мечты и горькие разочарования.

«Он сломает ее, как...» «Он такой же, как ты! Холодный, расчетливый...» «Глупая затея!»

Их слова впивались в меня, ранили больнее любого ножа. Это была не просто злость. Это было самое настоящее, беспощадное отрицание. Отрицание наших чувств, нашего права быть вместе. Они смотрели на Макара и не видели человека, который плакал у меня на плече, который целовал меня так, будто я его воздух. Они видели только копию Виктора. Они смотрели на меня и не видели женщину, способную на свой собственный выбор, даже если он ошибочный. Они видели глупую девочку, которую нужно уберечь.

И я поняла. Поняла всей своей израненной душой, какая это была глупая, наивная, детская идея — прийти сюда и говорить о любви. В этом мире, построенном на деньгах, статусе и расчете, нашим чувствам не было места. Мы были для них лишь ошибкой, досадным сбоем в программе.

Комната начала плыть перед глазами. Голоса родителей стали отдаленными, гулкими, как будто доносились из-под толщи воды. Мне стало нечем дышать. Стены кабинета, обтянутые дорогой кожей, стали сдвигаться, давя на меня.

Я отошла от Макара. Он вздрогнул и обернулся ко мне, его глаза были полны смятения и боли. Но я уже не могла этого видеть. Я не могла здесь оставаться еще секунду.

Развернулась и побежала. Просто бросилась к двери, не оглядываясь, не думая ни о чем, кроме одного — бежать. Бежать подальше от этого ада, от этих слов, от этого ледяного презрения.

Выскочила из кабинета, промчалась по бесконечно длинному коридору, слетела с лестницы, не чуя под ногами ступеней. Рванула к парадной двери, с силой распахнула ее и выбежала на подъездную аллею. Солнце ударило в глаза, заставив зажмуриться. Воздух, пахнущий цветами и свободой, обжег легкие.

Я увидела стоящий неподалеку черный Mercedes с водителем, который чистил салон. Подбежала к нему, едва переводя дыхание. Мои щеки были мокрыми от слез, волосы растрепаны, а в глазах, наверное, читалось чистое, животное отчаяние.

— Отвезите меня в город, — выдохнула я, и голос мой сорвался на шепот. — Пожалуйста. Сейчас же.

Водитель, мужчина лет пятидесяти с невозмутимым лицом, мельком взглянул на мой растерянный вид, на дом, но вопросов задавать не стал. Просто кивнул, молча открыл заднюю дверь.