— Марта, — я обернулась к служанке, которая преданно семенила за мной. — Сходи в прачечную. Скажи, что мне не нравится запах мыла, которым они моют мои сорочки. Пусть перестирают всё с лавандой. И не возвращайся, пока не добьешься своего.

Девчонка кивнула и исчезла. Теперь — Агнесса.

Я вышла к ней навстречу, расправив плечи. В теле Каталинабель было столько нерастраченной грации, что я невольно наслаждалась каждым движением.

— Мадам Агнесса, — я остановилась в двух шагах от неё, вынуждая её прервать свое занятие. — Маркиз просил меня найти в его кабинете некоторые записи по гербалистике. Но я, кажется, заблудилась в этих бесконечных переходах. Проводите меня.

Экономка выпрямилась, её ключи на поясе звякнули, как кандалы. В её глазах промелькнуло недоверие.

— Кабинет его милости всегда заперт, госпожа маркиза. Филипп не любит, когда там кто-то бывает. Даже вы.

Я улыбнулась ей — той самой улыбкой, которой я в Москве усмиряла самых заносчивых спонсоров клиники. Мягко, но с холодком в глубине зрачков.

— Вы ослышались, Агнесса. Я сказала: маркиз просил меня. Вы сомневаетесь в моих словах или в праве жены входить в кабинет мужа?

Я видела, как она колеблется. В её мире «старая» Каталинабель никогда бы не посмела заговорить с ней в таком тоне. Но сейчас перед ней стояла женщина, которая знала о человеческой психике больше, чем все инквизиторы этого королевства вместе взятые.

— Прошу за мной, — процедила она сквозь зубы.

Она открыла тяжелую дубовую дверь связкой своих ключей. Кабинет Филиппа встретил меня густым запахом старой бумаги, сушеной полыни и чего-то едкого, химического.

— Я подожду здесь, — сказала Агнесса, замирая в дверях.

— Нет. У вас наверняка полно дел в кладовых. Я сама запру дверь, когда закончу. Свободны.

Она хотела возразить, я видела это по тому, как дернулся её подбородок. Но я просто отвернулась от неё, показывая, что разговор окончен. Этот прием — лишение внимания — действует на подчиненных безотказно. Через минуту я услышала её удаляющиеся шаги.

У меня было мало времени. Кабинет был загроможден свитками, книгами в кожаных переплетах и странными приборами из меди. Я начала методично просматривать бумаги на массивном столе. Счета за уголь, переписка с какими-то поставщиками редких масел, налоги…

И тут я увидела её. Папка из грубой кожи, перевязанная пеньковой веревкой. На ней не было гербов, только сухая надпись: «Донесения из Северного предела».

Я развязала узел, чувствуя, как кончики пальцев покалывает от напряжения. Первые листки были докладами управляющих. Но на дне лежал документ, написанный на плотной, дорогой бумаге. Это было экспертное заключение по поводу какой-то эпидемии, случившейся в тех краях год назад.

Я взглянула на подпись.«Барон Генри фон Шталь, хирург».

Мир вокруг меня на мгновение качнулся. Сердце, которое я так старательно успокаивала, сделало мощный кувырок и забилось в самом горле.

Почерк.

Этот почерк я узнала бы из миллиардов. Резкий, размашистый, с характерным наклоном вправо — почерк человека, который привык быстро записывать анамнез, пока пациента готовят к наркозу. Генри… Прохор всегда ставил точку над «i» коротким, острым штрихом, похожим на укол иглой.

Я жадно вчитывалась в строки. Латынь. Но не та тяжеловесная, церковная латынь, которой пользовались местные лекари. Это была латынь медицинская, анатомическая. Он использовал термины, которые в этом мире еще не существовали. «Ventriculus sinister», «Arteria pulmonalis»…

Но добил меня не текст. На полях страницы, рядом с описанием симптомов лихорадки, был сделан крошечный, почти машинальный набросок. Сердце, обвитое змеей, но не в классическом медицинском стиле, а так, как рисовал только он: сердце лежало в раскрытых ладонях.

Это был наш логотип. Логотип нашей клиники.

Я прижала лист к груди, задыхаясь от внезапных слез. Он здесь. Он не просто выжил, он сохранил себя. Он остался тем самым безумным хирургом, который верил, что смерть — это просто техническая неполадка, которую можно исправить скальпелем.

— Генри… — прошептала я, и имя отозвалось в комнате тихим эхом. — Прош, ты всё-таки здесь.

Внезапный звук шагов в коридоре заставил меня вздрогнуть. Я мгновенно сложила бумаги обратно в папку и завязала узел. Нужно было уходить.

Я вышла из кабинета, заперев дверь (замок был простым, я подсмотрела, как Агнесса поворачивала ключ). В коридоре меня ждал сюрприз. Маркиз Филипп поднимался по лестнице из своих подвалов.

Он выглядел отвратительно. Лицо приобрело землистый оттенок, под глазами залегли глубокие тени. Его аура была изорвана в клочья, сквозь серый туман проглядывали черные дыры — верный признак того, что его тело начало пожирать само себя.

— Что ты делала в моем кабинете? — его голос был сухим, как треск ломающихся веток.

Я не отвела взгляда. Сейчас наступил момент для решающего хода.— Я искала ответы, Филипп. И я их нашла.

Он остановился, тяжело опираясь на резную трость.— О чем ты?

— О вашей болезни. Я видела ваши записи. Вы пытаетесь найти лекарство там, где его нет. Алхимия не вылечит изношенное сердце, она только отравит остатки крови.

Маркиз дернулся, его губы искривились в горькой усмешке.— И что же предлагает моя мудрая жена? Снова молитвы? Или, может, твой дар внезапно решил меня исцелить?

— Мой дар говорит мне, что вам нужен не алхимик, а тот, кто понимает механику жизни, — я сделала шаг к нему, понижая голос. — Я читала отчет барона фон Шталя. Его знания… они пугающе точны. Вы ведь тоже это почувствовали, не так ли? Поэтому вы храните его бумаги отдельно.

Филипп замолчал. Я видела, как в его глазах борется подозрительность и отчаянная надежда.

— Он еретик, — выдохнул маркиз. — Его методы… они кощунственны.

— Кощунственно умирать, когда спасение рядом, — я коснулась его руки. Его кожа была холодной и липкой. — Филипп, вы ведь не боитесь ереси. Вы боитесь небытия. Напишите ему. Пригласите его сюда. Официально — для консультации по поводу моего здоровья. Вы ведь знаете, что я слаба. Скажите, что маркизе д’Орсе нужен лучший врач королевства.

— Он не поедет, — буркнул Филипп, но я видела, что он уже заглотил наживку. — Он высокомерен как дьявол.

— Поедет. Если вы предложите ему доступ к вашей библиотеке и… если я сама напишу приписку. Как женщина, которая ищет исцеления.

Маркиз долго смотрел на меня. В его ауре внезапно вспыхнул грязно-желтый огонек жадности. Он хотел жить. Любой ценой.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я велю подготовить письмо. Но если это окажется пустой затеей, Каталина… ты пожалеешь, что когда-то открыла глаза.

Я кивнула, сохраняя на лице маску смирения. Внутри же у меня всё пело.

Вечером, когда маркиз прислал мне письмо для приписки, я взяла перо. Мои руки дрожали, но я заставила себя вывести ровные строки. Я не могла написать «Я твоя Клара». Это письмо могли перехватить.

Я написала на латыни, в самом конце, там, где обычно ставят пожелания здоровья:«Аритмия — это не приговор, если скальпель в надежных руках. Ждем вас в д’Орсе, Генри. Cor meum».

«Сердце мое». Так мы подписывали открытки друг другу двадцать лет.

Я запечатала письмо воском, чувствуя, как по спине бежит холодок. Я только что выпустила стрелу в темноту. Теперь оставалось только ждать, попадет ли она в цель.

Ночью мне снился Прохор. Он стоял в операционной, залитой неземным синим светом, и держал в руках бьющееся сердце.— Я иду, — шептал он. — Только держись.

Я проснулась на рассвете. За окном шел мелкий, холодный дождь, но мне было тепло. В моем кармане лежал украденный из кабинета листок с его почерком.

Я подошла к окну и посмотрела на север. Там, за лесами и горами, мой муж уже наверняка получил мое послание. Или получит его через несколько дней.

— Поспеши, — прошептала я, прижимая ладонь к стеклу. — Потому что этот замок начинает медленно меня убивать.

В коридоре послышался звон ключей мадам Агнессы. Маркиз начал свою игру, но он не знал, что я уже переставила все фигуры на доске. Теперь ход был за бароном фон Шталем. И я знала: он этот ход не пропустит.