— Вы заставили слуг отмыть замок до блеска, маркиза, — его голос, раздавшийся за спиной, заставил меня вздрогнуть. — Уксус. Я чувствую его повсюду. И полынь. Зачем это вам? Хотите изгнать демонов из своего мужа?

Я не обернулась. Я боялась, что если посмотрю на него сейчас, то не выдержу — сорвусь, брошусь на шею, закричу его настоящее имя.

— Демоны не боятся уксуса, барон. А вот лихорадка и гниль — вполне, — ответила я, стараясь придать голосу ту самую светскую холодность, которая была присуща Каталинабель. — Я подготовила для вас соляную залу. Там лучший свет.

— Соляную залу? — в его интонации проскользнуло удивление. — Обычно аристократы предпочитают, чтобы их лечили в душных спальнях за задернутыми шторами, среди молитв и ладана.

— Мы не в обычном доме, Генри, — я специально произнесла его имя, замедлив шаг. — Здесь ценят жизнь больше, чем традиции.

Я распахнула тяжелые двери залы. Внутри было светло. Десятки масляных ламп, усиленных моими зеркалами-рефлекторами, заливали помещение почти хирургическим, ровным светом. Столы, накрытые кипяченым льном, пустая комната без единого ковра — это была моя версия его операционной в этом диком мире.

Генри вошел и замер. Я видела, как он медленно обвел взглядом помещение. Его ноздри раздулись. Он подошел к столу, провел пальцем по выскобленному дереву и обернулся ко мне.

В его взгляде теперь не было безразличия. В нем было острое, режущее подозрение. Он смотрел на меня так, словно пытался вскрыть мою черепную коробку и прочитать мысли.

— Кто научил вас этому? — он сделал шаг ко мне, вторгаясь в мое личное пространство. — Эти зеркала… этот свет… И это.

Он указал на таз с уксусным раствором.

— Я много наблюдаю, барон, — я выдержала его взгляд. — И я не люблю, когда в моем доме умирают люди только потому, что их лекари не моют рук.

— Ваши лекари — идиоты, маркиза, — отрезал он, и в его глазах снова захлопнулась стальная дверь. — Но ваша осведомленность… она настораживает. Ганс, инструменты!

Он сорвал с себя дорожный плащ, швырнув его на руки помощнику, и остался в одной рубашке с засученными рукавами. Я невольно засмотрелась на его предплечья. Мышцы перекатывались под кожей, загорелой и покрытой мелкими шрамами от кузнечных искр. Это был мой муж — и в то же время совершенно чужой мужчина. Жесткий, выжженный изнутри одиночеством. Его аура была похожа на колючую проволоку.

— Пациента сюда, — скомандовал он, не глядя на меня. — И велите всем выйти. Мне не нужны зрители.

— Я останусь, — сказала я, делая шаг к столу.

Генри резко обернулся. Его лицо было в паре сантиметров от моего. Я чувствовала запах его усталости, коня и того самого дорожного ветра.

— Маркиза, я не лечу заговорами. Будет много крови. Вид вашего мужа, чью грудь я собираюсь проколоть иглой, — не то, что должна видеть молодая дама. Вы упадете в обморок через минуту, и мне придется тратить время на вас. Выйдите.

— Я не упаду в обморок, Генри, — я не отступила ни на дюйм. — И я не «дама», которой нужно нюхать соли. Я распорядительница здоровья маркиза д’Орсе. И если вы планируете пункцию, вам понадобится кто-то, кто сможет держать зеркало и подавать инструменты. Ваш Ганс хорош в кузнице, но у него слишком тяжелые руки для этого.

Генри замер. Слово «пункция» повисло в воздухе, как заряженная пуля. Его зрачки расширились, став почти черными. Он смотрел на меня так, будто я только что заговорила на языке пришельцев.

— Откуда… откуда ты знаешь это слово? — прошептал он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в его крике.

— Я знаю много слов, барон фон Шталь. И я знаю, что у моего мужа отек легких. Если вы не выкачаете жидкость из плевральной полости прямо сейчас, он не доживет до рассвета.

В этот момент слуги внесли носилки с Филиппом. Маркиз был синюшным, его дыхание напоминало клокотание воды в котле. Это прервало нашу дуэль. Генри мгновенно переключился. Профессионал победил в нем ошарашенного мужчину.

— На стол! — рявкнул он.

Он работал молча, быстро, с той самой экономностью движений, которой я всегда восхищалась. Но я видела, как ему мешает Ганс. Помощник, при всей своей преданности, был неуклюж. Он загораживал свет, он не понимал, что такое «стерильная зона», он подавал инструменты медленно.

Я подошла к столу с другой стороны. Не спрашивая разрешения, я взяла зеркало-рефлектор.

— Ганс, подвинься, — негромко, но властно сказала я. — Держи пациента за плечи. Я буду работать со светом.

Генри бросил на меня один-единственный взгляд. В нем была ярость, смешанная с невольным уважением. Он не стал спорить. Времени не было.

Он взял длинную, тонкую иглу — свое очередное изобретение. Филипп хрипел, его глаза закатились.

— Держи зеркало выше, — бросил Генри, склоняясь над телом. — Левее. Вот так.

Я направила луч света точно в межреберье. Мои руки не дрожали. Я знала эту процедуру до миллиметра. Я видела, как Генри нащупал точку прокола. Он медленно ввел иглу.

В какой-то момент игла уперлась в ребро. Генри чертыхнулся сквозь зубы.

— Наклони его чуть вперед, Ганс! — крикнул он.

— Нет, — вмешалась я. — Не вперед. Поднимите его левую руку и заведите за голову. Так межреберный промежуток раскроется шире.

Генри замер. Он поднял голову и посмотрел на меня. В его взгляде была такая концентрация боли и подозрения, что мне стало физически холодно. Он медленно, словно подчиняясь гипнозу, выполнил мой совет. Игла вошла как в масло. Мутная жидкость начала медленно вытекать в подставленный таз. Дыхание Филиппа стало чуть ровнее.

Генри закончил. Он вытащил иглу, прижал место прокола чистым льном. Его руки, испачканные в крови, подрагивали. Он выпрямился и медленно перевел взгляд на меня.

В комнате было очень тихо. Только хрипы Филиппа и тяжелое дыхание Ганса.

— Ты не маркиза, — выдохнул Генри, и в его голосе я услышала ту самую хрипотцу, которая всегда появлялась у него после сложной операции. — Ты не можешь быть ею.

— Я — хозяйка этого замка, Генри. И я та, кто вызвала вас сюда.

— Откуда ты знаешь анатомию? Откуда ты знаешь, как подавать свет? — он сделал шаг ко мне, игнорируя кровь на своих руках. — Пять лет я живу в этом аду один. Пять лет я не слышал ни одного разумного слова. А теперь являешься ты — молодая, красивая кукла со знаниями профессора медицины. Кто ты такая?!

Я видела, как в его ауре стальная броня начала давать трещины. Сквозь них пробивался дикий, отчаянный свет надежды, который он сам в себе душил.

— Я — ассистент, барон, — ответила я, глядя ему прямо в глаза. — И если вы закончили с пункцией, у маркиза еще остается проблема с давлением. У вас есть дигиталис? В правильной дозировке?

Генри отшатнулся, словно я ударила его. Он схватил меня за предплечье. Его хватка была железной.

— Ты… ты играешь со мной? — прошипел он. — Ты хочешь, чтобы я сошел с ума? Откуда в твоей голове эти термины? Откуда ты знаешь про дигиталис?

— Я знаю больше, чем вы думаете, Прош, — прошептала я, и при этом имени его лицо исказилось так, словно я полоснула его ножом.

Он не узнал мое лицо. Пять лет и новое тело Каталинабель стояли между нами. Для него я была чужой женщиной, которая каким-то чудом владела его секретами. И это было хуже всего. Моя победа — то, что он здесь, — обернулась моим поражением.

Я увидела в его глазах не любовь, а страх и подозрение. Для него я была не женой. Я была монстром, надевшим красивую маску.

— Не называй меня так, — выдохнул он. — Никогда. Больше.

Он отпустил мою руку и резко отвернулся.— Ганс, убери здесь всё. Пациента в постель. А вы, маркиза…

Он замолчал, глядя на свои окровавленные руки.— Идите к себе. Я позову вас, если… если он начнет умирать снова. Я не знаю, какую игру вы ведете, но я её закончу.

Я смотрела на его прямую, напряженную спину. Он не узнал меня. Он оттолкнул меня. Но я видела, как дрожат его пальцы, когда он собирает инструменты.

— Как вам угодно, барон фон Шталь, — сказала я, глотая горький ком в горле. — Но помните: в этом замке у вас нет другого союзника, кроме меня. Даже если вы сами в это не верите.