— Конечно, дорогой.

Я улыбнулась лукаво и даже провела кончиком языка по верхней губе. Демон опять кашлянул. Боюсь, Талит даже не догадывается, чего именно я хочу. Подписать парочку договоров, пройтись по офису Андрея под руку с "ним". Уничтожить любовницу. Нет! Зачем портить жизнь себе. Просто я напомню ей ее место. И заберу все свои украшения, которые задержались в цепких руках секретарши. Или не мелочиться? Много ли там осталось тех украшений? Разве что серьги, бабушкин подарок, мне действительно жаль. Пожалуй, я разберусь с этим при встрече. Месть — то блюдо, которое стоит подавать не слишком остывшим.

— Ты меня пугаешь, — криво улыбнулся демон.

— Я и себя пугаю немного. Самую малость.

Мы свернули на узкую улочку, Талит тихо ступает чуть впереди, крадется, он уже был в этом мире и в этом городе. Демон то и дело нервно оглядывается на меня. Я же чувствую себя ведьмой, той, которая, наконец, почуяла свою силу, ощутила ее вес в руках, пропустила. словно тяжелую ленту шелка сквозь пальцы, раскрутила, а теперь крепко сжимает ее в кулаке. И никто мне не указ. В этой игре просто нет правил. Точнее, право только одно — мое право, право матери уберечь своего сына от опасности, от ошибок.

Мостовая светится под моими ногами, с каждым шагом мои каблуки выбивают из не искры. Кажется, весь этот мир принадлежит сейчас мне — разгневанной, взбешённый ведьме. И нет в сердце горечи, нет сожаления о пропавшей любви, о той юной девушке, которая дала себя влюбить в мерзавца, которая совсем себя не ценила, не заботилась о себе, а только отдавала все, что имела. Есть только злость. Зачем я дала себя растоптать? Зачем во всем уступала мужу, зачем помогала, заботилась? Ведь он никогда и ни в чем не шел мне навстречу, только смеялся над моими желаниями, называя меня глупышкой. Нельзя давать себе ходить и лелеять обиды на жизнь, на судьбу, на собственные ошибки. Теперь я все наверстаю. И местью сумею насладиться сполна.

Широкая стеклянная витрина выплыла из тени проулка. Там, за стеклом, тысячи метел. Одна симпатичней другой. Все они топорщат прутья, немного покачиваются на кронштейнах. И если присмотреться, то видно, что на ручке одной метлы захлестнулась петля из льняного грубого ремешка, а точно такая вторая пропущена через ее оперение, помогая удержать строптивую метелку на месте. Мётлы нервничают, дрожат, порываются улететь. Смотреть на них и приятно, и жалко. Кажется, что метла готова на все, лишь бы обрести достойную хозяйку. И как страшно ошибиться и выбрать не ту. Добротные черенки, гладкие, полированные, нет ни одного прямого, все хоть немного изогнуты. Видны срезы сучков, они теперь чем-то напоминают глаза. И чудится, будто каждая метёлка на тебя смотрит, оценивает, чуть ли не взвешивает украдкой. И не ты выбираешь сейчас, метла выбирает тебя.

Дверца лавки отворилась, продавец на миг замер в дверях, поймал мой восторженный взгляд и, ни слова не говоря, пропустил меня в лавку. Талит остался снаружи, надеюсь, он не сбежит. Не хотелось бы мне отказаться от настолько изысканной мести.

Просторный зал, пахнет здесь роскошью, не подделкой для приманки клиента в бутик, а настоящей, той, что копила силу в веках, росла, переходя из поколения в поколение рода и, наконец, расцвела в полной мере. Дубовые лавки, изящные ковры, столик с кофейными приборами. Чайник еще побулькивает, кипит, держа лапки на круглом подносе из черного камня. Фарфоровый сервиз прозрачен и чист, выставлен напоказ на полочке над столом. И, кажется, он имеет какую-то особую силу, которая точно вынудит клиента заплатить за то лучшее, что ему предложит лавка

Рядом с высокой подставкой-козлами поставлена скамья, обшитая мягкой замшей. Для черенка метлы на подставке выпилена особая выемка. Мне кажется, что когда-то я была в этой лавке, уж больно все мне знакомо. Может, во сне?

Метлы здесь всюду. Самые разные: пышные, поскромней, просто изящные, играющие позолотой на черенках, а некоторые разноцветными прутьями.

— Выбирайте, — шепчет торговец, и я пропадаю во всем великолепии его товара.

Как можно выбрать ту единственную метлу, которая подойдёт именно тебе, только тебе. Ведь нельзя, никак нельзя ошибиться и оставить пропадать здесь свою метелку, ту, что назначили тебе боги. Я петляю меж стеллажей точно заполошный заяц, кружу, делаю петли, провожу рукой по черенкам, треплю прутья-перья. Все не то! Моей метлы здесь нет, или я попросту не могу ее обнаружить. Хочется всё забыть. Чудесный поход в волшебную лавку, близкая «сбыча мечт» превращается в пытку. Моя магия откликается, вновь сыплет искрами, пол подо мной вновь светится, метлы испуганно поджимают прутья, скукоживаются.

— Делари, мне кадется, эта ждет вас.

Я оборачиваюсь на голос, чтоб отказаться, разве мог лавочник найти то, чего не смогла я сама найти для себя? И губы расходятся в широкой улыбке. Гладкая, абсолютно черная рукоять, длинные, почти такие же черные прутья, крупный камень — черный обсидиан — помогает удержать прутья на месте, сквозь него пропущен ремешок, который их связывает. И прутья эти волшебны, они не топорщатся, а просто лежат пышным гладким хвостом.

Я провела пальцем по изогнутому черенку, прошлась по выступу впереди, он немного напоминает формой конскую голову. Должно быть, на заготовке был в этом месте сучок или ветка, и ее не догадались спилить к моему великому счастью. Красиво. И глубокий черный цвет метлы поражает, в древесине, в самом ее нутре будто мельтешат разноцветные всполохи. Притом сама метла прикована на две толстые цепи. Ей. бедняжке, не и не деться никуда, и не взлететь.

— С характером, — продавец перехватил мой вопросительный взгляд, — Желаете испробовать?

— Желаю купить. Это моя метла. Она создана для меня.

Метла шевельнула прутьями, я только сейчас заметила, что они перехвачены лентой. Поспешила сдернуть ее, развязать глупый бант. Прутья тут же откликнулись, изогнулись волной. Тонкие, острые на концах, черные, в коричневатых прожилках.

— Ива…

— Все, как в старину. Ивовый прут собран на закате на берегу озера, точней, срезан острым серпом. Других таких у меня нет. Да что там — таких нет, даже подобных нет.

Мастер вроде бы захотел огладить своё творение, протянул руку, но отступил. Прутья на своевольной метле встали дыбом, ощерились. Но стоило только мне повести по ним рукой, как вновь они превратились в гладкий, собранный, пышный хвост.

— Вываливались в меду, замачивались в дубовом соке. От изначальной охапки осталась, дай боги, половина. Рукоять вырезана вручную из дуба, отмеченного гневом богов.

— Чем?

— В тот дуб молния попала. До сих пор, видите, светится, если присмотреться. Но вы-то заметили, вижу. Особая сила! Так и будет она гулять в метле.

— Не рассыплется?

— Что вы! Конечно же, нет. Я крепкую часть дерева брал, ту, на которую указали мне духи. И платья не испачкает. просто дерево опалено, но огонь еще пылает внутри. Знаете, и у людей бывают такие души. Смотришь снаружи — чистейшая тьма, а приглядишься, так внутри сияет огонь. Мне кажется, вы потому эту метлу себе и избрали, что похожи.

— Наверное.

— Можно совет, делари? Никогда не затушите тот огонь, что еще горит. Будет стократ тяжелей, когда тьма и его поглотит.

— Наверное. Сколько она стоит, моя красавица?

— Пусть это будет мой подарок вам. Подарить метлу ведьме может любой. Подарить делари свободу и небо — особая честь.

— Почему вы решили, что я — делари? В ратуше рассказали?

— Нет, — мужчина покачал головой и жестом указал на зеркало напротив входа. Я и не заметила его сначала, — Поглядитесь, пока я пакую вашу метелку, узнаете многое о себе. Таких зеркал больше никто не делает. Это передается из поколения в поколение в нашей семье. Мастер, что делал подобные, давно умер. А больше никто не умеет добыть серебро из крови дракона, чтобы получить подобную амальгаму. Да и драконов так мало осталось, что уж тут говорить.

— Может, не паковать? — мне жаль отойти хоть на шаг от своей темной красавицы.