— Вот как… — только и смогла вымолвить Эмилия.

Несмотря на всю свою «прогрессивность», она была воспитана в патриархальной культурной традиции и отнюдь не считала актёрство подходящей профессией для женщины. На взгляд Эмилии, дочери уважаемого человека не следовало петь и плясать на сцене и зарабатывать таким образом деньги себе на туфельки. Но… возможно, времена действительно изменились. И Джессика ни перед кем прилюдно не раздевалась, её действительно оклеветали. Какая бы она ни была, но в этой ситуации она жертва.

— Мне жаль, — выдавила Эмилия, потому что пауза затянулась, а сказать что-либо было надо.

— Ну конечно, — Джессика наморщила нос. — Вот, я тебе всё рассказала. А теперь изволь объяснить, откуда у тебя взялся этот плакат. Кто-то должен был привезти его из Америки. Кто?

— Я не могу тебе сказать, — Эмилия отвела глаза.

— Мистер Саммерфорд ненароком обмолвился, что бывал в Америке, — Джессика посмотрела на остывший чай в своей чашке. — Неужели он?..

Эмилию бросило в краску. Скрывать очевидное не имело смысла.

— Он хотел, чтобы я тебе помогла! — сказала она, и голос прозвучал как-то умоляюще.

— Помогла? — Джессика отставила чашку. — Помогла. Как помогла?

— Я, — Эмилия вздохнула, — я знаю, где ты можешь выучиться на актрису. Чтобы стать настоящей театральной актрисой, а не… из мюзик-холла.

Если она и ожидала, что после этих слов Джессика кинется ей на шею с объятиями и благодарностями, то её надежды не оправдались. Взгляд мисс Рэтч оставался пустым.

— Я поговорила кое с кем. Оказывается, в Лондоне есть Колледж искусств, созданный леди Саммерфорд. Там учатся девушки из хороших семей, у которых есть дарование. Можно стать певицей или актрисой, художницей или…

— А журналисткой можно? — вдруг спросила Джессика.

Эмилия, которую опять грубо прервали на полуслове, едва не прикусила себе губу.

— Кем?.. Журналисткой?

— Да. Я, знаешь ли, решила завязать со сценой, — будничным тоном сообщила Джессика. — После всех этих пасквилей в жёлтой прессе я решила, что моё настоящее призвание — это писать пасквили в жёлтой прессе!

Эмилия почувствовала себя так, будто на неё только что вылили ещё одно ведро холодной воды.

— Ты хочешь стать журналисткой?.. Но, Джессика…

— Да, хочу! — мисс Рэтч вскочила. Её глаза блеснули воодушевлением. — Буду громить всех этих лгунов, театралов, политиков, бездарных актрисок. У меня получится, я уверена. Буду независимой, буду работать не как леди, а как свободная личность! И плевать, что скажет отец. Ну так как, сможешь ты мне с этим помочь?..

Эмилия сидела ни жива ни мертва и только хлопала глазами. Джессика была совершенно непостижима.

— Я… попробую узнать… — пролепетала мисс Лестер. Она сомневалась, что прогрессивная леди Саммерфорд могла дойти до таких высот вольнодумства.

— Ну и прекрасно, — Джессика вновь выглядела совершенно успокоенной. «Или она прекрасная актриса, или у неё действительно не все дома», — подумала Эмилия. — А Генри-то, оказывается, плут… Я буду не я, если не напишу о нём разгромную статью. Или он думает, что только ему позволено выдавать чужие тайны?

— Джессика…

— Ты попробовала хоть одно пирожное? Они великолепны, я ручаюсь тебе. Не трать время, съешь хотя бы парочку. А я пойду, — и Джессика встала, чтобы надеть шляпу. — Свяжись со мной, когда узнаешь, как мне стать журналисткой. Сделай доброе дело, Эмилия Лестер.

От столика до двери было всего три шага. Джессика ухитрилась проделать их с неописуемым изяществом. Взявшись за ручку, она театрально развернулась в сторону приросшей к стулу Эмилии.

— Удивительное дело, — сказала Джессика, — я почти не жалею, что согласилась встретиться с тобой, Эми-ссар прогресса. Возможно, благодаря тебе женщины действительно станут чуть-чуть свободнее в своих желаниях. Самую капельку, конечно.

Она криво улыбнулась и вышла из кондитерской. Звякнул колокольчик.

Эмилия осталась сидеть за своим столиком, и в голове у неё крутилась только одна мысль: «Что это такое сейчас было?»

Приближалась осенняя ярмарка урожая, главное городское событие года. По традиции, мэр Вайтберри лично открывал её в начале октября и закрывал через неделю, когда горожане вдоволь успевали навеселиться. И хотя население Вайтберри на четыре пятых состояло из фермеров, у которых полным-полно было собственного урожая, но похвастаться величиной тыкв и нежным оттенком кабачков желали все — даже если это овощное богатство никому не удастся продать.

Естественно, помимо торговли яблоками и патиссонами, ярмарка славилась и как главный в году праздник, едва ли не главнее Рождества. Для детей устанавливали карусель и доставали из подвалов мэрии кривые зеркала, для взрослых варили пунш и вечерами устраивали танцы у красиво подсвеченного фонтана. Словом, событие было грандиозное: не настолько блестящее, как модная Клубничная вечеринка у Рэтчей, зато по-настоящему весёлое и объединяющее все возраста.

Эмилия ждала ярмарку со смутным беспокойством. Ей почему-то казалось, что именно в эти дни осенние дни всё и решится. Что именно «всё» и почему «решится» — этого она не могла знать, но предчувствие никак её не оставляло. Они с Джин возобновили встречи — не только по понедельникам, а как придётся, и чаще всего вечером, после уроков в школе. Вдова Гарибальди и Анна Незер в этих встречах больше не участвовали: разорившаяся, но скрывающая своё положение синьора не могла проделать долгий путь к Земляничным Колокольчикам без коляски, а Анна вообще не могла открыто передвигаться по городу. К себе в гости вдова Гарибальди тоже никого не приглашала, и Эмилии хватило деликатности не напрашиваться. Она и так знала, что там увидит: холод, темноту, всё меньше мебели и картин, всё больше тщательно скрываемого неблагополучия. Нет, Эмилия не могла позволить себе задеть гордость синьоры, поэтому они время от времени обменивались вежливыми записками — и на этом всё.

Эмилия почти решилась послать приглашение миссис Споук — ведь она выразила желание стать участницей Клуба. Но её остановило чувство ложного стыда: миссис Споук может прийти навстречу, ожидая увидеть там широкий круг единомышленниц, а встретить её могут только Джин да сама Эмилия — председатель и секретарь. Так что хозяйка пансиона несчастных девиц так и не узнала, что Клуб Прогрессивных Женщин возобновил свою работу — пусть и в крайне усечённом составе.

Мистера Саммерфорда было не видно и не слышно. Джин сообщила, что видела его мельком на станции, где останавливался проходящий поезд на Лондон, но уехал он или нет — это она сообщить не может. Эмилии почему-то казалось, что уехал. На время или навсегда? Ей на прощанье Генри ничего не сказал, но Эмилия не могла поверить, что он мог вот так просто исчезнуть без объяснений.

— Уильям когда-то поступил так же, — грустно сказала Джин, отвечая на невысказанный вопрос подруги, — просто исчез и всё. Уехал, не сказав ни слова.

— В романах персонажи часто так поступают, — ответила Эмилия, которая уже успела поразмыслить над этим странным сходством поступков, — но у нас с Генри не роман, а чисто деловые отношения. А деловые отношения не разрывают таким образом: это не романтично, это глупо.

Джин тихонько засмеялась.

— Узнаю прежнюю Эмилию! Ты оживаешь на глазах. Даже пытаешься шутить.

Эмилия вовсе не пыталась шутить, но раз Джин предпочитает думать иначе… пусть думает.

— Уильям так и не объяснил тебе свой поступок?

— Нет, — милое лицо Джин снова омрачилось, — если честно, я вообще не понимаю, какие между нами теперь отношения. Кто мы друг другу.

— Неужели вы так и не поговорили?

— О, мы говорили! О Вайтберри. О школе. О ремонте. О тебе, между прочим. О Джессике. Но не о чувствах… И не о нашем будущем. И это понятно. Чтобы иметь возможность говорить о будущем, надо сначала решить всё с прошлым. Но Уилл старательно обходит эту тему стороной.