— Ах! — вскрикнула Эмилия.
Минуту она молча смотрела на угрюмого адвоката, затем порывисто закрыла руками лицо и зарыдала. Её рыдания были столь горьки, а слёзы столь безыскусны, что ни один сторонний наблюдать не догадался бы, что Эмилия Лестер ни разу в жизни не видела свою тётку и не имела никакого представления о её судьбе.
С самой сочувственной миной адвокат выдержал положенные приличиями несколько минут. Он дождался, когда Эмилия вытрет красные от слёз глаза и печально высморкается в не слишком свежий платок, после чего продолжил:
— Как мне стало известно, всё своё состояние леди Саммерфорд завещала своей единственной родственнице — то есть вам, мисс Лестер.
— Ах! — снова вскрикнула Эмилия. Она приготовилась вновь зарыдать, но задумалась. Адвокат следил за ней с непроницаемым выражением лица.
Наконец Эмилия сказала:
— Не думайте, что сообщаете мне хорошую новость, мистер Уорвик. Я тяжело больна и чуждаюсь всего мирского. Деньги не имеют для меня никакого значения, я ими пренебрегаю. Все богатства мира неспособны исцелить мой душевный недуг, а значит, не имеют для меня никакой ценности.
— Что ж, возможно, это и к лучшему, — вздохнул мистер Уорвик, хорошо знакомый со странностями своей подопечной. — Дело в том, что в завещании есть условие, которое вы должны выполнить, чтобы стать наследницей леди Саммерфорд. И если условие не будет выполнено — а я полагаю, что выполнить его вам будет непросто, — то всё состояние леди, включая недвижимость, акции, предприятия, наличные деньги и банковские вклады, перейдёт в Фонд борьбы за женские права, — последние несколько слов адвокат выговорил с нескрываемым отвращением.
Эмилия вытаращила глаза, из-за чего её лицо в кои-то веки приобрело живое выражение, не свойственное покойницам. Она даже слегка зарумянилась от потрясения.
— Ах, — сказала она, моргнув несколько раз.
Адвокат продолжал смотреть на неё сочувственно и мрачно.
— А что за условие? — спросила Эмилия.
— Вы сказали, что деньги не имеют для вас никакой ценности, поэтому…
— Да, но что за условие? — перебила она.
Мистер Уорвик вздохнул.
— Прочтите это, — сказал он, протягивая ей какой-то конверт, — доставили экстренной почтой. Полагаю, я не смогу объяснить вам достаточно хорошо, потому что сам ничего в этом не понимаю.
Дрожащими руками Эмилия взяла конверт. Он был не подписан, но на сургучной печати красовалось клеймо лордов Саммерфорд. Внутри оказался лист прекрасной гербовой бумаги, на котором летящим почерком пожилой леди было написано послание, которое мы считаем необходимым привести здесь полностью, от первого до последнего слова, чтобы тяжкие горести, должные постичь бедняжку Эмилию, раскрылись перед читателем во всей красе:
Моя дорогая Эмилия!
К моему величайшему недоумению, наши с тобой жизненные пути так ни разу и не пересеклись — если не считать те немногочисленные встречи, когда ты была малюткой. Я запомнила тебя как резвую, не по годам развитую и умненькую девочку, своим шаловливым нравом доставлявшую немало забот моей милой кузине, твоей матери. Не сомневаюсь, ты остаёшься такой и сейчас, ведь озорной нрав и подвижный ум — это часть твоей натуры. Именно поэтому я хочу поручить тебе то, что не успела выполнить сама, и уверена, что ты справишься с возложенной на тебя задачей. Тебя ждёт за это большое вознаграждение — и я сейчас говорю не о деньгах, домах и прочем подобном, я говорю о величайшей благодарности, которую подарят тебе те, чьи жизни ты осчастливишь.
Мне, право, действительно жаль, что ты так и не воспользовалась ни одним из моих приглашений и не посетила меня в нашем с покойным лордом Саммерфордом лондонском доме. Полагаю, ты занята более важными делами, чем светские вечера, балы и развлечения. Я не смею тебя корить, потому что и я за все эти годы не изыскала ни одной возможности посетить тебя в том чудесном старом доме — Земляничных Колокольчиках — который, кстати, является частью твоего будущего наследства. У меня недоставало времени на путешествия, ведь всё моё время и силы были посвящены Делу, которым я занималась последние 20 лет — а именно помощи женщинам в борьбе за их права. Уверена, ты что-то да слышала о суфражизме — даже в такую даль как Вайтберри новые веяния должны долетать из столицы, пусть и с опозданием.
Довести своё Дело до конца я не успела, потому что умираю. Да, я умираю, моя милая Эмилия, и с этим уже ничего не поделаешь. Старость не щадит никого. К сожалению, я не имею родственников мужского или женского пола, кроме тебя — единственной, кому я могу передать Дело всей своей жизни и средства, чтобы им руководить.
Но не бойся, я не хочу требовать от тебя невозможного. Лондонский женский комитет в надёжных руках моих товарок по Борьбе. Я не заставлю тебя перебираться в столицу из уютного Вайтберри, который, я думаю, ты любишь всей душой. Но ведь изменения начинаются не в столицах — они берут своё начало в глубинке. И Вайтберри как нельзя лучше подходит для эксперимента, который я хочу провести.
Итак, моя милая, тебе предстоит организовать в Вайтберри Клуб Прогрессивных Женщин моего имени — уж извини, я позволю себе некоторое тщеславие. Условия очень просты: в клуб должны вступить минимум пять членов, включая тебя как создателя и вдохновителя, и в течение года участники Клуба должны сотворить — если здесь уместно это слово — не менее пяти Добрых Дел, направленных на улучшение жизни других женщин города. Я нарочно подчёркиваю слова «Доброе дело», чтобы ты поняла, что помощь с кормлением соседской коровы или переноской корзины белья от двери до двери не является выполнением миссии клуба. Придумай, пожалуйста, что-то посерьёзнее.
Выполни эти условия до конца 1900 года, моя дорогая племянница, и моё состояние станет твоим. Всё совсем несложно, не так ли?..
Ах да, есть ещё один момент, о котором я не успела сказать. За выполнением условий, изложенных в моём завещании, будет следить один человек — специально назначенное мною лицо. Скоро ты с ним познакомишься. Отнесись к нему добрее, милая: именно ему предстоит решать, насколько точно соблюдены все пункты нашего договора и может ли наследство перейти в твои руки.
Должна также заметить, что денежное содержание, которое я предоставляла тебе в течение десяти лет с момента смерти твоих бедных родителей, будет поступать вплоть до конца текущего года. А затем произойдёт одна из двух вещей: либо ты унаследуешь всё моё состояние, либо… но я не верю, что ты сможешь пренебречь моей волей. Я не сомневаюсь, что из одного только уважения к родственнице, которая помнила о тебе всю твою жизнь, ты сделаешь всё возможное, чтобы продолжить мою работу.
Теперь я вынуждена попрощаться — доктор опять принёс какие-то пилюли, от которых никакого толку. Остаюсь искренне любящая тебя
Миллисента Саммерфорд
Эмилия вынуждена была несколько раз прерывать чтение, чтобы проморгаться. Смысл послания дошёл до неё далеко не сразу. Казалось, что это дружеское письмо было адресовано какой-то другой молодой леди, не имеющей ни малейшего отношения к настоящей Эмилии Лестер, но её имя и имя отправителя не были ни подделаны, ни перепутаны. Леди Миллисента Саммерфорд, миллионерша и благотворительница, действительно написала то, что хотела написать, и возложила сумасбродную миссию на свою племянницу, думая, что та справится с ней как нельзя лучше.
Беда в том, что мысли о правах женщин, изложенные в письме, были настолько же далеки от нашей Эмилии, как мысли о бедственном положении каких-нибудь африканских зулусов.
— Ээээ… ммм… — растерянно просипела Эмилия, — а что такое суфражизм?
Мистер Уорвик в ответ явственно скривился.
— Это такое политическое течение, которое поддерживают сумасш… экстравагантные женщины, мечтающие овладеть мужскими профессиями и голосовать на выборах.
