— Джин…

— … по уши влюбилась в этого комедианта, который играет с тобой, как кошка с мышкой! И ты даже не догадываешься, как смешно ты выглядишь!

Джин выпалила всё это на одном дыхании, без пауз. Теперь её трясло так же, как Эмилию. Они смотрели друг на друга с такой неприкрытой злобой, что, увидев их сейчас, даже громоподобный мистер Гризли счёл бы за лучшее не вмешиваться.

— Уходи, Джин, — еле выдавила из себя Эмилия. — Уходи из моего дома.

Джин и так не собиралась задерживаться. Она схватила шляпу и выбежала из гостиной, едва не ударившись плечом о дверной косяк. Через секунду громко хлопнула входная дверь.

Чувствуя, как подкашиваются ноги, Эмилия рухнула на ближайший стул и закрыла лицо руками.

Что ж, подумала она, вот и всё. Вот так и прекратил своё существование нелепый, никому не нужный Клуб Прогрессивных Женщин в Вайтберри.

Пришла осень, и в обновлённой Вайтберрийской школе снова начались занятия. Попечительский совет с помпой отпраздновал окончание ремонтных работ, и как-то так получилось, что главным бенефициаром и участником этого знаменательного события стал Уильям Рэтч, который непосредственно курировал рабочих и распоряжался собранными средствами. Мэр Вайтберри даже вручил ему награду — кубок в виде неопознанной ягоды, отлитый из латуни. Фамилии Лестер и Саммерфорд при награждении героя не упоминались, об участницах Клуба Прогрессивных Женщин, собравших пожертвования, тоже никто ничего не сказал. Со стороны всё выглядело так, будто это Рэтчи профинансировали долгожданный ремонт старой школы. Своя доля истины в этом, несомненно, была.

С началом октября Вайтберри преобразился. Воздух стал тоньше и прозрачнее, часто шёл дождь, но даже самая хмурая и сырая погода не могла скрыть прелести разноцветных клёнов, алых и золотых, которые в изобилии росли повсюду. В эти дни в каждом доме, где были дети, в каждой гостиной появился пёстрый остро пахнущий букет из разноцветных листьев. После уроков дети бежали в лес собирать рябину и жёлуди, а взрослые готовились к осенней ярмарке — главному событию в Вайтберри, где каждая семья, имеющая свой надел земли, могла похвастаться богатым урожаем и заработать денег на грядущую зиму.

Впрочем, все эти приготовления проходили мимо нашей героини, мисс Эмилии Лестер. Всё, что радовало и восхищало других, всё, что давало силы жить её друзьям и соседям, никак не касалось бедняжки Эмилии. Чёрная, неизлечимая меланхолия вновь навалилась на неё, как огромное душное облако, и на этот раз излечение казалось практически невозможным.

Полтора месяца Эмилия провела в постели.

Сложно сказать, почему последний разговор с Джин повлиял на неё подобным образом. Да, разговор был не из приятных, девушки наговорили друг другу много грубых вещей. Для более уверенного в себя человека эта размолвка стала бы поводом хорошенько разозлиться, побить посуду или, возможно, порыдать до рассвета в подушку, но Эмилия, почувствовавшая разочарование во всех своих идеалах, не нашла для себя лучшего занятия, чем снова начать умирать.

Несколько раз приходил доктор Янг, щупал ей пульс, смотрел на язык, оттягивал веки, что-то недовольно бурчал и прописывал ей общеукрепляющие снадобья, которые Эмилия всё равно отказывалась пить. Приходил священник мистер Уилсон, которого вызвала перепуганная Марта, но не помог и священник: Эмилия не пожелала исповедаться. Один раз пришла даже Анна, которая вообще-то редко покидала свою комнату, и присела у постели больной. Она гладила Эмилию по руке и говорила ей что-то не то ободряющее, ни то извиняющееся, но Эмилия её не слушала, поэтому не поняла ни слова.

Дни и ночи слились для неё в один нескончаемый хоровод из ничего не значащих событий и гигиенических процедур, из еды и питья, из смены ночных рубашек, из переворотов с правого на левый бок и обратно. Марта преданно ухаживала за своей госпожой, хотя если бы она этого не делала, Эмилия, наверное, просто тихо скончалась бы от голода. Настолько ей было всё равно.

«Я потеряла всё», — думала Эмилия, но с каждым днём всё более и более отстранённо. «Я ни с чем не справилась. Я никому не помогла. Я никого не защитила. Я выгляжу смешной в глазах мужчины, который мне небезразличен, и поссорилась с единственной подругой, которая у меня была. Я не смогла выполнить просьбу леди Саммерфорд, потому что я ни на что не гожусь. Я ничтожество. Скоро у меня отберут дом. Отберут Марту. Отберут даже мою постель. И мне всё равно, что со мной будет дальше».

Бесконечно гоняя эти мысли по кругу, Эмилия и впрямь превращалась в подобие живого скелета. Зеркала в комнате не было, но Эмилия и так знала, как она выглядит: осунувшееся лицо, мешки под глазами, волосы как пакля. Упиваясь саморазрушением, она всерьёз собиралась умереть от тоски. И, возможно, так оно и произошло бы — ведь апатия и безделье могут загубить даже самый здоровый организм, особенно если таково желание его владельца. И тогда эта история кончилась бы совсем по-другому. Но, к счастью, однажды Марте надоело всё это терпеть.

Эмилия проснулась от того, что сверху на неё обрушилось целое ведро холодной дождевой воды.

Задохнувшись от ужаса, подавившись воплем, она с вытаращенными глазами подпрыгнула на своём ложе, чувствуя мертвецкий холод и сырость. Сердце колотилось так, что, казалось, сейчас её хватит удар. Всё вокруг было ледяным и мокрым: её сорочка, всё её тело, волосы, одеяло сверху и простыня под ней, матрас, вся кровать. Эмилия тоненько взвизгнула.

Марта, стоявшая у кровати с пустым ведром, торжествующе улыбнулась.

— Хватит или ещё поддать? — свирепо спросила она.

— М-м-марта⁈ — Эмилия заклацала зубами, с ужасом вытаращившись на прислугу. — Т-ты сошла с у-ума?

— Я сошла с ума? Нет, милочка, это вы сошли с ума! А раз так, то место вам в сумасшедшем доме! Про душ Шарко слышали что-нибудь? Говорят, отличное средство!

— Н-но мне же холодно! — взвыла Эмилия, обхватив себя руками.

— Ничего, мёрзнуть полезно. Глядишь в голове и прояснится.

— Да как ты… да как ты только… — Эмилия беспомощно заозиралась по сторонам. Она ужасно себя чувствовала, но не знала, что делать: кругом была вода, только вода. Она была мокра насквозь, и ей не во что было переодеться.

— Помёрзните покамест, — Марта взялась за ручку двери, — а я схожу ещё за водицей. Ничего, пусть пол протечёт, пускай. Вам ведь всё равно, что будет с вашим домом? А мне и подавно.

— Марта! Стой! — Эмилия бросилась к ней, но задеревеневшее тело не послушалось, голая нога заскользила по мокрым доскам, и она с размаху рухнула на пол, больно ушибившись как будто всеми костями сразу. — Марта!

Служанка обернулась. На её лице не было никакой жалости.

— Хотите и дальше лежать — лежите в луже, — сказала она твёрдо. — Всё, хватит с меня этого безобразия. Я вам больше не потатчица.

— Марта, пожалуйста! — и тут Эмилия разрыдалась.

Но безжалостная Марта вышла, хлопнув дверью, и, видимо, направилась за вторым ведром. Никто не собирался утешать рыдающую Эмилию. Она так и сидела на полу посреди лужи, вся совершенно мокрая, размазывая по щекам горькие злые слёзы. В прежнее апатичное расположение духа никак не получалось прийти: было слишком холодно и мокро, чтобы оставаться без движения.

Просидев так минут пять и ничуть не согревшись, Эмилия всё-таки встала и, громко клацая зубами, побрела к платяному шкафу. Она через голову стащила с себя мокрую сорочку и наскоро обтёрлась первым, что попалось под руку — каким-то линялым старомодным капотом, который висел в этом шкафу уже лет двадцать. Стало чуточку теплее. Белья на полках не обнаружилось, зато нашлось порыжевшее от времени светло-серое платье, больше напоминающее больничный халат, зато сшитое из исключительно толстой фланели. Дрожа, Эмилия натянула его на себя. С волос продолжило капать, но она почувствовала себя значительно лучше.

Оставляя мокрые следы босых ног на дощатом полу, Эмилия выбралась в коридор и жалобно позвала: