Гостиная изумила её скоплением мебели, которая вся была укрыта белыми чехлами от пыли, будто здесь проходило собрание привидений. Эмилия ничтоже сумняшеся плюхнулась прямо на покрытую белой тканью софу, и рука Джин, потянувшаяся, чтобы сдёрнуть чехол с кресла, повисла в воздухе. Поколебавшись, она тоже села прямо поверх чехла.

— Так необычно видеть тебя здесь! — с чувством высказалась Эмилия.

Она не могла не признаться самой себе, что присутствие старой подруги доставляет ей удовольствие, и даже мысли о скорой смерти отошли куда-то на второй план.

— Я тоже очень рада, — искренне ответила Джин. — А почему ты… эээ… не раздвинешь шторы?

— Шторы? — удивилась Эмилия. — Но ведь тогда здесь будет слишком светло!

— А разве это плохо?

С минуту девушки молча смотрели друг на друга. Потом Эмилия неуверенно поднялась, подошла к окну и стала с силой дёргать выцветшую портьеру, чуть не оборвав её. Кольца, к которым крепилась портьера, двигались со скрипом, будто успели приржаветь к карнизу.

— Я очень редко раздвигаю шторы, — словно извиняясь, заметила Эмилия. — Я уже привыкла к полумраку… Так у меня меньше болят глаза.

— У тебя болят глаза? — ещё сильнее удивилась Джин.

Эмилия усиленно заморгала, пытаясь определить, на месте ли её привычная глазная боль.

В этот патетический момент в гостиную вошла Марта с сияющим лицом. На «парадном» серебряном подносе красовалась королевская трапеза: кофейник, сливочник, блюдо с солёными крекерами, два больших куска пирога с мясом и вазочка сливового джема, прозрачного до самого дна. И, конечно, чашки и блюдца.

— Вот это да! — Джин Кэллаган в восторге хлопнула в ладоши. — Марта, ты просто волшебница! Я так проголодалась после службы. И ты ведь тоже, Эмилия?

— Ну… — пробормотала Эмилия, прислушиваясь к желудку. — Наверное… немного.

— Угощайтесь, мисс Кэллаган, — Марта подвинула к девушке чашку из костяного китайского фарфора, самую дорогую в доме. — Только попросите, будут ещё отбивные с пюре из горошка. И я могу сделать суфле!

Джин продолжила восхищаться талантами Марты, а Эмилия со страшным удивлением и стыдом вынуждена была закашляться, чтобы заглушить неприличное бурчание в животе. Она что, почувствовала голод? Поистине сегодня необычный день.

— Я думаю, мы должны выпить за нашу встречу! — Джин осторожно приподняла двумя пальцами чашку кофе, щедро сдобренного сливками. — Умоляю, давай сначала перекусим, Эми, а потом поговорим.

Дрожащей рукой Эмилия взяла свою чашку, от которой исходил терзающий обоняние аромат хорошо сваренного кофе.

— За встречу, Джин. За нашу встречу.

И они воздали должное восхитительно крепкому кофе, крекерам с солью, пирогу и джему, пахнущему «как облако в раю» по уверению Джин. Эмилия так объелась, что едва могла дышать. Уже очень давно она не позволяла себе столь непристойной трапезы и теперь боялась, что катар желудка сведёт её в могилу раньше, чем она успеет поведать дорогой подруге обо всех своих проблемах.

Зато Джин Кэллаган, расправившись с такой кучей еды, чувствовала себя прекрасно и продолжала незаметно грызть крекеры. Эмилия смотрела на неё даже с некоторым ужасом, пытаясь понять, как хрупкая фигурка подруги ухитряется сохранять птичьи пропорции при столь завидном аппетите.

— Итак, — Эмилия осторожно коснулась пояса юбки, вздохнула, но решилась приступить к главному. — Итак. Ээээ. Итак.

— Итак? — подбодрила её Джин.

— Итак, моя тётя леди Саммерфорд… моя двоюродная тётя, я хотела сказать… не хочу, чтобы ты думала, будто я хвастаюсь своим родством с леди… — Эмилия смущённо закашлялась.

— Я ничего такого не думаю, — возразила Джин.

— Да, я знаю, ты слишком добра, чтобы думать плохо о других, — торопливо поправилась Эмилия. — Но тем не менее, моя единственная родственница скончалась. И так получилось, что я тоже — единственная её родственница. Лорд Саммерфорд давно умер, как и все его братья, а детей у них в браке не было. Такое иногда случается.

— Случается, — терпеливо согласилась Джин.

— Так вот… Тётя оставила завещание в мою пользу, но… я должна выполнить условие, которое, которое… а впрочем, прочти письмо! — спохватилась Эмилия.

Письмо от тёти Миллисенты, к счастью, так и осталось лежать на секретере. Теперь Эмилия с облегчением передала его Джин, надеясь, что подруга с её практическим умом и житейской хваткой быстро всё поймёт и придумает какой-нибудь красивый, удобный и, главное, необременительный выход из ситуации.

Но Джин не спешила с выводами… Как и сама Эмилия, она прочитала письмо несколько раз и глубоко задумалась. Эмилия следила за выражением её лица с тревогой.

— Ну что?.. — спросила она. И тут же сама себя перебила: — Конечно, тут ничего не попишешь… Леди Саммерфорд не знала меня достаточно хорошо, чтобы понимать, для каких функций я гожусь, а для каких нет. Приказание её светлости неисполнимо, увы.

— Всё вполне исполнимо, — пробормотала Джин, не отрывая глаз от письма. — Нужно создать женский клуб — что ж, в Вайтберри есть разные женские общества, будет ещё одно. Нужно набрать всего пять участников, и это при то, что двое уже есть: ты — председатель, я — секретарь. И… что ещё? Совершить пять добрых дел до конца года? Так ведь всего пять, а не пятьдесят, и сейчас только апрель. Меня больше волнует другое…

— Так ты считаешь, что это возможно⁈ — вскричала Эмилия, почувствовав небывалое для неё воодушевление. — Джин, ты… сама хочешь вступить в клуб?

— Ну, смотря на каких условиях, — Джин кривовато улыбнулась, но продолжала смотреть на письмо. — У меня мало времени на заседания и всё такое, ведь я работаю.

Эмилия вытаращила глаза.

— Ты? Работаешь⁈

— А что тебя удивляет? — Джин наконец-то взглянула на неё. — Большинство девушек нашего возраста в Вайтберри либо замужем, либо работают. Кстати, если тебе вдруг было интересно, я не замужем.

— О, — только и вымолвила Эмилия.

Она об этом совсем не думала. Вообще не интересовалась этой стороной вопроса. Ну да, конечно, если Джин — её одноклассница, то ведь и ей тоже должно было исполниться двадцать пять лет. А это возраст, когда уже нужно что-то решать о своей жизни… И если она не вышла замуж, то должна чем-то заниматься, но чем? Мистер и миссис Кэллаган вряд ли могли позволить себе полностью содержать великовозрастную дочь, ведь у них-то не было доброй тёти Миллисенты с её ежемесячными пожертвованиями. В их классе вообще не было девочек из богатых семей (кроме одной), так что Эмилия на общем фоне выглядела белой вороной… и даже не осознавала этого.

— Да, я работаю учительницей, — Джин вдруг достала из кармана футляр из папье-маше, вынула из него очки и водрузила на кончик носа. Эмилия от неожиданности фыркнула. — И мне приходится носить эти смешные очки, чтобы выглядеть солиднее. Иначе дети меня не уважают.

— Ты, должно быть, шутишь? — робко спросила Эмилия.

— Вовсе нет, моя дорогая. Я работаю в школе уже больше пяти лет. Преподаю гуманитарные науки, а мсье Лиро ведёт точные и естественные. И французский язык, конечно.

— И… тебе нравится?

— Да, ведь я люблю работать с детьми, — но улыбка у Джин получилась немного вымученной. — Конечно, это тяжело, да и размер жалованья невелик. Но всё же это работа, которая меня кормит. Когда-то я думала, что всё в моей жизни сложится по-другому, но…

Она замолчала, и её взгляд сделался блуждающим и печальным. Как ни была Эмилия глуховата к чувствам других людей, менее возвышенным, чем её собственные, но и она догадалась, что Джин посетило какое-то горькое воспоминание. И бередить его неуместными вопросами она не решилась.

— Ну а ты чем занималась все эти годы? — кашлянув, небрежно спросила Джин. Вид у неё в очках был самый что ни на есть учительский.

Эмилия вдруг почувствовала себя на экзамене.

— Я? Я болела, — ответила она, стараясь, чтобы эти слова прозвучали как можно серьёзнее.