Всегда я с Пушкинской ходил в Литинститут Всегда я с Пушкинской ходил в Литинститут, Хотя с Тверской, конечно, было ближе. Не экономил этих двух минут Я по причине той, что нужно слышать Звук собственных шагов в виду лица Поэта древности глубокой, что не скроет Ни звона колокольчиков конца, Ни палочки начальственной, что строит Шеренги и когорты молодых Под флагами цветастее фиалок. А мы даем их времени под дых И раздуваем тлеющий огарок До пламени мартеновской печи, Где языками дантового ада Готовятся украдкой кирпичи Из нового культурного уклада. Пройдет эпоха, жерла отопрут, Зальют водою раскаленный кегль. И он проступит, строки поплывут От берегов мерцающей Онеги, И с Пушкинской падут, как снеги, На названный вначале институт. Ступень
Я чувствовал себя Алисой В Стране чудес, Принимая вес Языка. Для меня значителен лес, Пускай из него мука Несъедобна. Я думаю, это подобно Чему-то свысока, Но непонятно сбоку. Я внятно сказал «пока» Тривиальному року. Общему, как айфон, Коктейльная смесь, интернет. Нора пошла под уклон, И больше меня здесь нет. Вы видите только тень — Прообраз пути к иной Реальности, как ступень, Идущую за немотой. Я научился по-другому жить Я по-другому начал видеть мир И в нем дышать и слушать по-другому. Хоть говорят, что это слишком ир — Рационально. В пику дорогому, Престижному и модному, Назло известности ничейной и провальной, Я небогат и не мелькаю, но Со мною шар, со мною шар хрустальный. В моем столе живут страницы дней Мной прожитых, пролистанных, и память На них пролита через рифму. Ей Позволено шептать, что к ним добавить, А остальное в прочее сложить, Статистику провалами испортив. Я научился по-другому жить. Сверкает шар, подрагивает кортик. Опята Свежесть с улицы доносится предвзято — Я тебя не похвалил открыто. Прорастают гроздьями опята В голом пне, но глубоко зарытом. Дальний лес и комната пустая, Грустный пес у ног грызет калошу. Если лямки рюкзака растают, То спина удержит эту ношу. Выходи тропинкой на прогулку, Оставаясь в комнате стеклянной: Каждый звук в лесу отныне гулкий… И полыни запах… оловянной. Перепуталась Перепуталась серая пыль И пылинки приклеились к ночи, Мой кораблик под окнами плыл Как хотел, парусами упрочив Тучи белые около лун, Тучи серые, что на подходе, А все прочие взвешенный ум Оставлял, огибая. Мой кораблик из гавани в шторм, А пылинки приклеились к ночи. Перепуталась пыль, и пошел Дождь косой, заливая город. Электричка Посредь стоял, считая лиги, Давился сумками вагон, Одной рукой держал я книги, Другою – прятал телефон. Мотало всех, один держался, Кидало насмерть в полотно И всякий голос, что сражался, Глушило узкое окно. Хоть стой, хоть плачь, Лежи диваном И будь в миллионы раз хитрей… С любимых дач Тяжелым поднятые краном В последний двигались тоннель. Развивая Высоцкого Одинокий стоял на вершине горы безымянной, И напился ветров. И туманов заоблачных мел Белым красил его, как сынов Авраамовых манной… У подножья шакал падаль-мясо без удержу ел. Разбивая гранит, птицы листьями стукались оземь Приближая тоску, удаляя преступно капель. В горном крае смогу пережить холодную осень, Ну а зиму продлить уготовано мне ль? Ледоход Вечно один, вроде зима… Снаружи уют, пьют – пустота… Полчища льдин – идет ледоход — Вода не до дна промерзла. То ли зима оттаяла, То ли весна за весла… Взяла? Снова один. Греби, греби! Левым веслом по кругу. Русалок, русалов и прочих сардин Бей им, не жди подругу! Вечно один, снова зима, Лодка вмерзает в воду. Этих картин жизнь принесла По две к каждому году. Парниковый эффект, Таяние льдов, стук топора о череп. Сплавляют зэки кругляки дров На одинокий берег. И лодка плывет, теряется в них, Как голова на плахе. Пожар мировой, мировой парник, Прадед седой в папахе Вечно один. Кто он? Плывет К нам с кругляком колымским. Опередил жизнь – ледоход, Лодочка близко, близко… |
