Я не заметила, как прошёл месяц. Просто однажды утром проснулась в его огромной кровати, посмотрела на календарь в телефоне - и поняла, что живу здесь уже четыре недели. Четыре недели просыпаюсь рядом с ним, четыре недели засыпаю в его объятиях, четыре недели дышу его воздухом, пью кофе из его кофемашины, хожу босиком по его мраморным полам.

Четыре недели - и эта квартира на верхнем этаже небоскрёба стала моим домом.

У меня появились свои места. Кресло у панорамного окна в гостиной - глубокое, мягкое, обитое серым бархатом - откуда я любила смотреть на город по утрам, когда Сеул ещё только просыпался, когда солнце золотило верхушки небоскрёбов, а улицы внизу были почти пустыми. Своя чашка - белая, с нарисованной пандой, которую он купил мне в сувенирном магазине Эверленда, потому что я полчаса не могла отойти от вольера с настоящими пандами.

Своя жизнь.

Странная, нереальная, похожая на сон - но моя.

Тэджун пропадал на репетициях с раннего утра до позднего вечера. Концерт приближался, и группа работала по двенадцать часов в день - танцы, вокал, хореография, прогоны. Он уходил, когда я ещё спала - целовал меня в лоб, шептал «увидимся вечером» - и возвращался измотанный, с гудящими ногами и охрипшим голосом.

А я - я училась.

Корейский язык.

Это началось случайно. Однажды днём - от скуки, от одиночества - я забрела в его кабинет. Маленькая комната с книжными полками во всю стену, с письменным столом у окна, с кожаным креслом, в котором он иногда работал по ночам. Я бродила вдоль полок, скользя пальцами по корешкам книг - корейские, английские, японские - и вдруг наткнулась на учебник.

«Korean Made Easy».

Яркая обложка с улыбающимися людьми. Надпись на английском: «For beginners».

Я открыла первую страницу.

И пропала.

Корейский язык оказался сложнее, чем я думала, и одновременно - завораживающе красивым. Хангыль - их алфавит - состоял из кружочков, палочек, квадратиков, которые складывались в слоги как кусочки мозаики. Каждый символ имел свой звук, свою форму, свою логику. Это было похоже на музыку - на ноты, которые я так хорошо знала, - только записанную другим способом.

Я сидела в своём кресле у окна часами. Учебник на коленях, тетрадка рядом, наушники в ушах. Выводила буквы - сначала неуклюже, потом всё увереннее. Повторяла за диктором, путаясь в произношении. Записывала слова, запоминала фразы.

Аннёнхасейо - здравствуйте.

Камсахамнида - спасибо.

Саранхэйо - я тебя люблю.

Последнее я выучила первым.

Вечерами, когда Тэджун возвращался с репетиций, я встречала его своими новыми знаниями. Говорила «аннён» вместо «привет», «коммаво» вместо «спасибо». Он смеялся - запрокидывая голову, морща нос - и поправлял моё произношение.

- Не «саран-хэ-йо», - говорил он, беря моё лицо в ладони. - А «саранхэ». Мягче. Нежнее. Вот так.

И показывал - губами на моих губах. Саранхэ. Я люблю тебя.

Лучший учитель в мире.

Когда у него выпадали свободные часы - а их было мало, очень мало - мы гуляли.

Он водил меня по городу, показывал свои любимые места. Не те, что в путеводителях - не дворцы и храмы, не туристические улицы с сувенирными лавками. Другие.

Маленькая кофейня в переулках Хондэ - такая крошечная, что внутри помещалось всего четыре столика. Хозяйка - пожилая женщина с добрыми глазами - знала Тэджуна с детства, называла его «наш мальчик» и подливала ему кофе бесплатно. Латте там был густым, с рисунком в виде листочка на пенке, и я выпивала по три чашки за раз.

Книжный магазин в Инсадоне - трёхэтажный, заваленный книгами от пола до потолка. Стопки на полу, стопки на лестницах, стопки на подоконниках. Пахло старой бумагой и пылью, и можно было бродить там часами, вытаскивая случайные тома, листая пожелтевшие страницы.

Смотровая площадка на горе Намсан - не та, что у башни, куда ходят все туристы, а другая, секретная, спрятанная в деревьях. Мы забирались туда под вечер, садились на камни, и весь Сеул лежал у наших ног - бесконечный, сияющий, живой.

Мы ели уличную еду - он покупал мне всё подряд, совал в руки бумажные стаканчики и шпажки. Токпокки - рисовые клёцки в остром соусе, от которого горели губы. Кимбап - корейские роллы с овощами и мясом, завёрнутые в хрустящие листы нори. Хотток - сладкие лепёшки с мёдом и орехами внутри, горячие, обжигающие пальцы.

Я всё пробовала. Всё любила.

И его - его любила больше всего.

Я заметила их на третьей неделе.

Мужчины в тёмных костюмах. Двое, иногда трое. С непроницаемыми лицами, с внимательными глазами.

Сначала я не обращала внимания - мало ли кто ходит по улицам. Но потом начала замечать закономерность. Они всегда были рядом. Всегда.

В кофейне - за соседним столиком, с чашками, к которым не притрагивались.

В книжном магазине - у входа, листая журналы, но не читая их.

На смотровой площадке - в нескольких метрах от нас, будто любуясь видом.

На улицах - в нескольких шагах позади, достаточно близко, чтобы вмешаться, достаточно далеко, чтобы не мешать.

Однажды - мы сидели в маленькой кондитерской, ели пирожные - я увидела, как один из них поднёс руку к уху. Что-то сказал в микрофон на запястье. Другой кивнул, сканируя взглядом вход.

И я поняла.

- Тэджун.

- М-м? — он поднял голову от своего эклера. Крем остался у него на губе, и я машинально потянулась вытереть его салфеткой.

- За нами следят.

Он не удивился.

Не напрягся. Не оглянулся. Просто продолжал жевать свой эклер, будто я сказала что-то совершенно обычное.

- Телохранители, - ответил он спокойно. - Да, я знаю.

- Телохранители?

- Мои. - Он пожал плечами. - Они со мной всегда. С шестнадцати лет.

Я уставилась на него.

- Всегда?

- Ну, почти. - Он улыбнулся виновато. - Не в душе, конечно. И не в спальне. Но на улице, в общественных местах - да. Всегда.

Я медленно повернула голову. Посмотрела на мужчину у входа. Он смотрел в окно, делая вид, что нас не замечает. Но я видела - его глаза постоянно двигались. Сканировали. Оценивали.

- Почему ты не сказал? - спросила я тихо.

- Не хотел пугать тебя. - Он взял мою руку. Погладил пальцы. - Это просто… часть моей жизни, Ева. Я привык. Без этого - никак.

- Но мы же… - я почувствовала, как щёки заливает жар. - Мы же целовались. На улицах. В парках. На той смотровой площадке, помнишь? Мы там не только целовались.

Его губы дрогнули в улыбке.

- Помню.

- И они всё видели?

- Они видят только то, что нужно видеть. - Он наклонился ближе. Его голос стал тише, теплее. - Угрозы. Опасности. Фанатов с безумными глазами. Папарацци с длинными объективами. А то, как я целую свою девушку в укромном месте - это не их дело. Они профессионалы.

- Профессионалы, - повторила я.

- Именно. - Он поднёс мою руку к губам. Поцеловал костяшки. - Они нам не помешают. Ни в коей мере. Обещаю.

Я смотрела на него - на его спокойное лицо, на его уверенную улыбку.

И думала - сколько ещё частей его жизни я не знаю?

Сколько ещё сюрпризов ждёт меня за углом?

Концерт был назначен на субботу.

Огромный стадион на окраине Сеула - семьдесят тысяч мест, и все были распроданы за минуту. Я смотрела на цифры и не могла уложить их в голове. Семьдесят тысяч человек. Которые заплатили деньги - немалые деньги - чтобы посмотреть на него.

На моего Тэджуна.

Этот человек — божество для семидесяти тысяч людей.

Странно.

Нереально.

Но - правда.

Я сидела в VIP-ложе.

Отгороженная от толпы стеклянной стеной, с мягким креслом под спиной, с бокалом шампанского в руке. Внизу - море людей. Море светящихся палочек - фиолетовых, официального цвета фандома. Крики, визги, скандирование имён.

А на сцене - он.

Я смотрела на него и не узнавала.

Это был не Тэджун. Не тот парень, который варил мне кофе по утрам, путаясь в кнопках кофемашины. Не тот, который смеялся над моим корейским произношением и целовал меня в нос, когда я обижалась. Не тот, который обнимал меня по ночам, бормоча что-то сонное мне в волосы.