— Хорошо, — сказала я. — Завтра утром приходи ко мне с чертежами и списком того, что нужно. Мы всё утвердим.

Его лицо озарилось такой радостью, будто я подарила ему мешок золота. Он пробормотал благодарность и убежал.

Я стояла одна в темнеющем коридоре, и по моим щекам текли слёзы от странного, щемящего чувства гордости и принадлежности.

Это были мои люди. Мой род. Моя большая семья, которой у меня никогда не было. Я посмотрела на портрет своего отца, висевший в конце коридора, человека, которого я никогда не знала. Его строгие глаза, казалось, смотрели на меня с одобрением.

Возможно, именно это он хотел бы видеть. Не дочь, разрывающую род на части силой, а дочь, собирающую его по крупицам, возвращающую ему его силу и достоинство.

Путь был бесконечно труден. Ненависть Ольги и коварство Артёма никуда не делись, как и слова Зарева о «гниющем изнутри роде».

Кузнецы, получив моё разрешение и материалы, за неделю переоборудовали кузницу. Новая система вентиляции работала безупречно. Они выковали мне в знак благодарности небольшой, но изящный светильник в виде распускающегося цветка, чьи лепестки мягко сияли тёплым светом. Это был первый подарок, который я получила здесь.

История с кузнецами стала известна, и ко мне потянулись другие ремесленники. Ткачихи просили разрешения использовать более качественные красители, кожевники приходили с новыми методами выделки. Я не была экспертом в ремёслах, но я умела слушать и находить в бюджете средства на разумные улучшения. Матвей, видя практическую пользу моих решений, стал моим союзником в Совете, блокируя попытки Ольги свернуть «бессмысленные траты».

Даже Артём, ведомый своим тщеславием, не мог не заметить изменений. Как-то раз, проходя мимо тренировочного плаца, я увидела, как он с нескрываемым раздражением наблюдает за тем, как молодые воины опробуют новые доспехи, выкованные в обновлённой кузнице.

— Они теперь блестят, как новенькие монетки, — язвительно бросил он, заметив меня. — Будто на парад, а не в бой собираются.

— Лучшее снаряжение повышает шансы вернуться из боя живым, братец, — спокойно ответила я. — Или ты считаешь, что наши воины заслуживают меньше, чем, скажем, гвардия Чернооких?

Он не нашёлся, что ответить, лишь сжал кулаки и ушёл. Ноон видел, как мои действия поднимают боевой дух, и это раздражало его куда больше, чем любой магический взрыв.

Но там, где появляется свет, всегда сгущаются тени. Ольга не бездействовала. Её ответной реакцией стала тонкая, изощрённая месть. По поместью поползли новые слухи. Шёпотки, будто я «покупаю» лояльность народа, растрачивая казну рода. Что моя «светлая магия» на самом деле ни что иное, как искусное колдовство, подчиняющее волю слабых. Что я тайно встречаюсь с Заревым, чтобы продать ему наши секреты.

Слухи были ядовиты, потому что содержали крупицу правды. Да, я тратила средства. Да, моя магия влияла на людей. И да, Зарев действительно появлялся в этих стенах. Но из правды плелась удушающая ложь.

Однажды вечером ко мне пришла моя верная служанка с испуганным лицом.

— Княжна, будьте осторожны, — прошептала она. — Боярыня Марфа и боярин Игорь, те, что ранее пытались вас обольстить, теперь распускают худшие слухи. Они говорят, что вы… что вы наслали порчу на бабушку Зою. И что вы доведёте род до разорения своей расточительностью.

Это было опасно. Бабушка Зоя была моим самым могущественным защитником. Подорвать её веру во меня, значит, лишиться главной опоры.

Я не стала оправдываться или искать опровержений. Вместо этого я сделала то, что у меня получалось лучше всего, я пошла к людям.

На следующий день я объявила, что начинаю регулярные приёмы для всех членов рода от высших старейшин до последнего конюха. Каждый мог прийти со своей проблемой, жалобой или предложением.

Первые дни были тяжёлыми. Люди приходили робко, с недоверием. Но я выслушивала каждого. Кто-то просил помощи в ремонте крыши, кто-то просил разрешения на брак с человеком из другого клана, кто-то жаловался на несправедливость управителя.

Я не могла решить все проблемы, но я давала им ход. Каждое обращение фиксировалось, по нему начиналось разбирательство. Люди видели, что их голос имеет вес. И слухи о «порче» и «расточительстве» начали разбиваться о простую, очевидную реальность: я была доступна, я слушала и я действовала.

Как-то раз ко мне на приём пришла старуха-пряха, одна из тех, кто больше всего судачил о моём «колдовстве». Она жаловалась, что поставщик шерсти обманывает её на вес.

— Я разберусь, — пообещала я.

— И как? — с вызовом спросила она. — Словами? Силой своей светлой?

— Законом, — спокойно ответила я. — И справедливостью. Они, бабушка, иногда сильнее любой магии.

На следующий день недобросовестный поставщик был оштрафован, а старуха получила компенсацию. Она не стала моей верной сторонницей, но её ядовитый шепоток смолк.

Ольга, видя, что её тактика не работает, решила нанести удар там, где я была наиболее уязвима. В моём прошлом.

Однажды на заседании Совета, где я отчитывалась о первых результатах своих нововведений, она поднялась с места с ледяным спокойствием.

— Мы все впечатлены… энергией княжны Екатерины, — начала она, и её голос был сладок. — Но прежде чем мы продолжим вкладывать средства в её проекты, у меня есть вопрос. Княжна, не расскажете ли вы Совету, как именно вы оказались в нашем мире? И что это за кулон, который вы никогда не снимаете? Говорят, именно он привёл вас к нам. Не является ли он… ключом, данным вам кем-то извне? Может быть, тем же Заревым?

В зале повисла гробовая тишина. Все взгляды устремились на меня.

Я чувствовала, как кровь отливает от лица. Я не могла рассказать правду. Они не поняли бы мира машин и электричества. Переходы между мирами были невозможны и вряд ли бы расценивались положительно. А любая ложь была бы легко раскрыта.

И в этот момент, когда слова застряли у меня в горле, с места поднялась бабушка Зоя.

— Я отвечу на этот вопрос, Ольга, — властно и четко произнесла она. — Ибо это я велела хранить молчание. Кулон — это родовой артефакт, утерянный много лет назад. Он был передан матери Екатерины, женщине из древнего, ныне забытого рода светлых магов. Его возвращение и пробуждение силы в крови моей внучки — это знак. Знак того, что род Меньшиковых должен измениться или погибнуть. А те, кто пытается опорочить этот знак, — она обвела зал тяжёлым взглядом, — идут против воли самого рода.

Её слова прозвучали как гром среди ясного неба. Даже Ольга была ошеломлена. Бабушка Зоя не просто защищала меня. Она объявляла меня избранной, предсказанной свыше.

Ложь? Возможно. Но гениальная ложь, основанная на вере людей в предзнаменования и судьбу.

После заседания я подошла к бабушке Зое в её покоях.

— Зачем вы это сделали? — спросила я тихо. — Вы вознесли меня слишком высоко. Падение будет страшным.

— Высоко летаешь — низко падаешь, это верно, — согласилась она, усаживаясь в кресло. — Но иногда, дитя, чтобы не упасть, нужно оттолкнуться от земли так сильно, что у тебя не останется выбора, кроме как лететь. Теперь ты обязана оправдать эту легенду. И я верю, что у тебя получится.

Легенда, рассказанная бабушкой Зоей, повеяла по поместью свежим ветром, но для меня он был подобен урагану, закручивающему в свою воронку. Я стала не просто княжной, а Символом. Живым предзнаменованием. И это накладывало отпечаток на всё.

Мои приёмы теперь напоминали не скромные встречи, а нечто среднее между исповедью и аудиенцией. Люди приходили не только с житейскими проблемами, но и с просьбами «благословить» новорождённого, «освятить» новый дом или просто прикоснуться к краю моей одежды, веря, что это принесёт удачу. Это было одновременно трогательно и ужасно. Я чувствовала себя самозванкой, разыгрывающей спектакль.