Через несколько мгновений старшая стражница вышла из ворот, встала на место. Обе снова замерли у входа — неподвижные, как каменные львы перед храмом.

Лян постоял еще — досчитал до ста. Потом отошел от стены и двинулся прочь.

Жива.

Работает. Не бьют. Пока.

Облегчение разлилось теплом в груди — но ненадолго. Тревога вернулась сразу, холодная, липкая, как туман над рекой.

«Пока». Она сказала «пока».

Слово ненадежное. Как гнилая доска над пропастью — держит, пока не сломается под ногой.

В тот же день, вернувшись в барак, Лян раздобыл бумагу, кисть, тушь. Писал долго, тщательно — каждый иероглиф выводил аккуратно, чтобы не было помарок.

Прошение во дворец.

Предлагал свои услуги переводчика — если понадобится допросить иноземку, узнать больше о британских планах в Шанхае, о передвижениях войск. Написал о своей преданности Небесному Царству, о готовности служить до последнего вдоха.

Сложил бумагу, запечатал. На следующее утро отнес писарю при штабе, передал для отправки во дворец.

Ответа пока не было.

Шесть дней в Нанкине.

Шесть дней он воочию видел, как гниет Небесное Царство.

Порции таяли день ото дня. Вчера в миске была жидкая каша с горстью риса, сегодня — одна мутная вода.

Каждый день — наказания палками. За опоздание на построение — десять ударов. За недостаточно усердную молитву — пятнадцать. За кражу риса — пятьдесят. Вор не встал после избиения, остался лежать на помосте. К вечеру унесли — живой или мертвый, Лян не знал.

На третий или четвертый день — казнили дезертира. Всех согнали на площадь, когда солнце едва поднялось над крышами.

Вывели преступника — молодой, почти мальчишка, весь в синяках. Зачитали приговор, и на шею обрушился меч палача. Голова покатилась по помосту — оставляя за собой кровавый след. Тело рухнуло вперед, из шеи хлынул фонтан. Лужа крови растеклась между досок.

Его оставили лежать до вечера в назидание остальным. Кровь запеклась черной коркой, вокруг с жужжанием роились стаи мух.

Все проходили мимо — в столовую, на тренировку, в бараки. Отворачивались. Старались не смотреть. Но запах преследовал — металлический, тошнотворный, въедался в кожу, в одежду, в память.

Вот во что превратилось Небесное Царство.

Внизу послышались тяжелые шаги. Патруль.

Лян замер, прижался к коньку крыши, слился с темнотой. Трое солдат с алебардами прошли вдоль барака. Свет от факелов в руках плясал на стенах, отбрасывая уродливые тени. Остановились, оглядели двор. Двинулись дальше.

Лян выдохнул, расслабил плечи.

И тут снизу донесся голосок:

— Юньфэй!

Сердце ударило резко — будто под ребра вогнали кулак. Лян бесшумно подполз к краю крыши, выглянул вниз.

Там, прижавшись к стене барака, стояла девичья фигурка. Серое платье, волосы спрятаны под платок. Лицо поднято вверх.

Сян.

— Что ты здесь… — начал Лян шепотом, но она перебила:

— Спускайся! Быстрее!

Лян оглянулся — двор пуст, факелы патруля исчезли.

Развернулся, спустил ноги с края крыши, разжал пальцы. Мягко спрыгнул на землю, согнув колени, чтобы погасить удар.

Выпрямился. Сян стояла в шаге от него. Глаза блестели в полумраке, полные отчаянного безрассудства.

— Пошли, — схватила его за рукав, потянула. — Сюда, быстрее!

Отступила в проход между бараком и стеной — закуток, заросший бурьяном. Лян последовал за ней.

Сюда не дотягивался свет фонарей — только слабое сияние сумеречного неба. Пахло гнилой соломой и мочой — здесь, видимо, справляли нужду, когда не хотели идти к отхожему месту.

Сян отпустила его рукав, прижалась спиной к стене барака. Тяжело дышала, глядя на него снизу-вверх.

Лян шагнул ближе, схватил ее за плечи — не грубо, но крепко, встряхнул, чтобы до нее дошло:

— Что ты здесь делаешь?! Если поймают…

Она смотрела, не отводя глаз. Отчаянно. Упрямо.

— Хотела тебя увидеть.

— Если поймают — накажут палками! Недавно солдата до смерти забили! За одну записку жене! Сто ударов бамбуковой палкой! Спина превратилась в кровавое месиво! Он не дожил до третьего рассвета!

Сян вздернула подбородок.

— Мне все равно.

— Мне не все равно! — Лян снова встряхнул ее. — Как ты вообще сбежала?!

— Дыра в заборе. Доски сгнили, гвозди проржавели. Я и пролезла.

Лян мысленно выругался — всеми ругательствами, что слышал в портовых кабаках Шанхая, в солдатских бараках Нанкина, в притонах Кантона.

— Ты должна вернуться. Сейчас же.

— Почему? — Голос дрогнул, сорвался. — Почему ты не хочешь меня видеть?

Лян медленно выдохнул, успокаивая колотящееся сердце.

— Дело не в этом, — сказал он. — Но здесь правила. Законы. Мужчинам запрещено видеться с женщинами. За нарушение — смерть.

— Правила! — Сян почти выкрикнула, спохватилась, понизила голос: — Ты же нарушил их радитой варварки !

Последние два слова — как плевок, с такой ненавистью, что Лян невольно отступил на шаг.

Слезы заблестели на щеках Сян.

— Я видела, как ты смотрел на нее у ворот. Как шептал ей что-то. Как не хотел отпускать.

Она подняла на него глаза — огромные, блестящие от слез.

— Я постоянно думаю о тебе. С той самой ночи, когда ты ворвался в тот склад. Когда меня спас.

— Сян... — начал Лян, но она не слушала:

— Я думала... Думала, Небо послало тебя мне. Что это судьба. Что мы должны быть вместе. — Голос сорвался зазвенел как натянутая струна перед тем, как лопнуть. — Ты дал мне надежду, когда я хотела умереть. Когда хотела перегрызть себе вены и истечь кровью. Ты вернул мне желание жить. Думала, ты чувствуешь то же…

Лян смотрел на нее — девочка с лицом, до боли похожим на лицо Мэйхуа. Тот же острый подбородок, те же раскосые глаза.

Несчастная. Одинокая. Цепляется за единственного человека, проявившего доброту в мире, где все только причиняют боль.

Но он не может быть ей опорой. Не должен. Не имеет права.

— Сян... Я спас тебя, потому что это было правильно. Потому что дал клятву — спасать женщин от рабства, от работорговцев, от тех, кто продает их, как скот на рынке. Не потому что… — Горло перехватило. Лян замялся, лихорадочно подбирая слова. — Я не могу дать тебе то, что ты ищешь.

Сян вытерла слезы рукавом — резко, зло, будто стирала грязь с лица.

— Значит, я для тебя ничего не значу? Просто одна из многих. Которых ты спас и забыл?

Молчание.

Потом голос стал тише — как шипение змеи перед броском:

— Почему она? Что в ней особенного?

Лян не ответил.

— Она иноземка! — Сян шагнула вперед, слезы еще текли, но в голосе звенела ярость. — Дьяволица с запада! Волосы как солома! Глаза как у дохлой рыбы! Нос длинный, как птичий клюв! Она чужая! Не из нашего народа! Варварка! Демоница!

— Сян, остановись... — начал Лян, но она не слышала:

— Нет! Я хочу знать! Скажи мне! Что в ней такого?!

Лян на мгновение закрыл глаза. Дышал медленно, глубоко, успокаивая бурю, что кипела в груди.

Сян смотрела на него, стиснув кулаки. Потом голос стал тихим, холодным, как горный лед:

— Смотри, как бы с ней чего не случилось...

Лян напрягся:

— Что ты сказала?

— Ты слышал. — Сян подняла голову, с вызовом посмотрела в глаза. — Бывают несчастные случаи... Кто-то может толкнуть у чана с кипятком. Или подсыпать что-то в еду. Или пожаловаться надзирательнице, что она плюет на флаг Небесного Царства.

В ее глазах сверкнуло злорадное торжество:

— У меня в бараке много подруг. Они сделают, что я скажу...

Лян шагнул вперед, схватил ее за плечи — крепко, больно. Пальцы впились в хрупкие кости так, что она тихо вскрикнула:

— Нет! — прорычал он. — Ты этого не сделаешь!

Сян вздернула подбородок, с вызовом посмотрела на него снизу-вверх:

— А почему бы и нет?

Лян заставил себя разжать пальцы, отпустить. Отступил на шаг. Дышал тяжело, ци яростно бурлила в груди.

— Потому что она помогла мне тебя спасти.