Ричард улыбнулся, довольный, и вернулся к своему завтраку. Он ел с аппетитом, говорил между укусами, листая газету.

— Знаешь, я думал... — Он отложил газету и откинулся на спинку стула. — О нашем будущем. Китай — страна возможностей. Золотое дно, если знаешь, где копать.

Его глаза блестели, и Виктория кивнула, заставляя себя играть роль хорошей жены. Быть внимательной. Задавать вопросы.

— Какие... — Голос дрогнул, и она кашлянула. — Какие возможности?

Ричард самодовольно усмехнулся.

— Всему свое время, дорогая. Пока скажу только — есть у меня одна идейка. Если дело выгорит, а оно выгорит, можно сорвать неплохой куш.

Он ждал реакции, и Виктория заставила себя встретить его взгляд.

— Это... Это звучит очень заманчиво.

— Заманчиво? — усмехнулся Ричард. — Еще как! Мы могли бы купить дом. Настоящий дом, не эту съемную развалюху. Ты могла бы принимать гостей, устраивать приемы, стать одной из первых леди британской общины. А может, лет через пять вернемся в Англию. Купим поместье в Девоншире. Или в Йоркшире. Будем жить как джентри. — Посмотрел на нее. — Ты бы хотела?

Хотела бы она?

В Англию. Домой. Прочь отсюда.

Но с ним. Всегда с ним.

— Да, — тихо сказала она. Потому что это был правильный ответ. — Конечно.

Ричард улыбнулся.

— Тогда так и сделаем. Я обещаю.

Он допил свой кофе, посмотрел на карманные часы и перелистнул газету.

— Кстати, завтра в шесть ко мне придут Харгрейвз и Темплтон. Тебе нужно будет принять их как полагается. Чай, легкие закуски. Справишься?

Виктория кивнула:

— Да. Конечно.

— Вот и хорошо. — Ричард выглядел довольным. — Харгрейвз — важный человек. Нужно произвести правильное впечатление.

Он вернулся к газете и небрежно добавил:

— Хагрейвз, возможно, приведет с собой какого-нибудь китайца. Посредника для наших деловых операций. — Усмехнулся. — Не пугайся, если увидишь желтую рожу в гостиной.

Виктория молча кивнула, глядя на остывающую чашку чая. Она к ней так и не прикоснулась.

Ричард снова взглянул на карманные часы и щелкнул крышкой.

— Мне пора.

Он встал, взял мундир, который висел на спинке стула, надел и застегнул пуговицы. Потом подошел к ней.

Виктория инстинктивно напряглась.

Он наклонился и поцеловал ее в лоб. Губы были прохладными, касание длилось секунду, не больше. Она замерла, каменная, не дыша.

— Отдыхай, дорогая. — Рука легла на ее плечо легко, но она чувствовала вес этого прикосновения. — Ты выглядишь усталой. Может, прогуляешься в саду? Ты так бледна.

Голос звучал заботливо, как будто он действительно беспокоился о ее здоровье.

— Хорошо, — прошептала Виктория, глядя в пространство перед собой.

Его шаги по коридору. Голос в прихожей — он говорил что-то дворецкому. Дверь открылась.

Закрылась.

Тишина.

Виктория сидела одна в столовой, глядя на нетронутую чашку чая. Из гостиной доносилось тиканье часов — ровное, монотонное, бесконечное. Она считала удары, теряла счет, начинала снова, не зная, зачем.

Нужно что-то делать. Нельзя просто вот так сидеть.

Она встала, и боль в ребрах напомнила о себе острой вспышкой, но Виктория уже привыкала к этой боли, училась дышать вокруг нее. Вышла из столовой и направилась в гостиную.

Подойдя к книжному шкафу, она провела пальцами по корешкам. Байрон, Диккенс, Вальтер Скотт. Она вытащила первую попавшуюся книгу, не глядя на название, и села в кресло у окна.

Открыла на случайной странице.

«Когда мы двое расстались

В тишине и в слезах,

Твое сердце охладело,

А щека побледнела...»

Байрон. Тот самый томик, который он подарил ей четыре года назад.

Виктория перевернула страницу, попыталась читать дальше, но слова не складывались в смысл. Глаза скользили по строкам, мозг отказывался воспринимать. Она дошла до конца страницы и поняла, что не помнит ни единого слова. Начала сначала. Потом еще раз.

Бесполезно.

Закрыла книгу и положила ее на колени. Посмотрела в окно на набережную — шумную, оживленную. Носильщики на причале, лодки с гофрированными парусами на реке. Крики на незнакомом языке долетали даже сюда. Все здесь было чужим. Чужой мир, чужие лица, чужая речь.

Как моя жизнь превратилась в это?

Мысль возникла внезапно, и Виктория не попыталась ее отогнать. Закрыла глаза, и память потянула ее назад.

Манчестер, лето 1857 года.

Кладбище. Свежевскопанная могила. Надгробие еще не установлено — только временный деревянный крест с выжженными буквами: «Томас Эшворт. 1802-1857».

Виктория стояла у края могилы в черном платье, под черной вуалью. Глаза сухие — слезы закончились три дня назад, когда отец умер, и теперь внутри была только пустота, холодная и глубокая. Рядом мать в таком же черном, сгорбленная, постаревшая за три дня, смотрела, как гроб опускают в землю на скрипящих веревках.

Викарий монотонно читал молитвы. Людей было мало. Несколько соседей — те, кто еще не отвернулся от разорившихся Эшвортов. От банкротов отворачивались быстро. Компаньон отца скрылся с деньгами, и сердце Томаса Эшворта не выдержало известия о крахе.

Виктория смотрела на гроб на дне могилы и думала: «Что теперь будет с нами?»

Дом продадут за долги. Мебель уйдет с молотка. А она, дочь банкрота — никогда не выйдет замуж. Кто возьмет девушку без приданого? Кто захочет связать свою судьбу с семьей, запятнанной позором банкротства?

Будущее виделось унылым и серым. Гувернантка? Компаньонка пожилой дамы? Вся жизнь — в статусе приживалки, без дома, без будущего, без семьи.

Церемония закончилась. Люди расходились, кто-то пожимал матери руку, бормотал соболезнования. Виктория стояла рядом, кивала, машинально благодарила, не слыша слов.

Он появился через два месяца после похорон.

Октябрьский вечер, дождь барабанил по окнам съемных комнат на окраине Манчестера. Виктория сидела у стола с недоделанной штопкой, когда в дверь постучали. Мать удивленно подняла взгляд — гостей у них не бывало.

Виктория открыла дверь.

На пороге стоял офицер в военной форме. Высокий, широкоплечий, в красном мундире с золотыми эполетами. Светлые волосы, сильная челюсть, серо-голубые глаза. «Красивый мужчина», — это было первое, что она подумала, и тут же устыдилась собственной мысли.

Он снял фуражку и поклонился.

— Капитан Ричард Кэрроу. Я служил с вашим братом, с Томасом.

Томми. Брат, который умер два года назад от лихорадки в Индии. Письмо было коротким, официальным: «С прискорбием сообщаем...»

— Примите мои извинения за столь поздний визит, но я только вернулся в Англию и узнал о кончине вашего отца. Хотел бы выразить свои соболезнования.

Мать уже встала, подошла к двери, вытирая руки о фартук.

— Вы служили с Томми? — Голос дрогнул на имени сына.

— Да, мэм. Он был моим другом. Храбрым человеком, лучшим товарищем, которого можно пожелать.

Виктория видела, как глаза матери наполнились слезами, и быстро сказала:

— Пожалуйста, проходите, капитан.

Он вошел в их скромную обитель, и Виктория остро осознала убогость обстановки — потертая мебель, выцветшие обои, холод, потому что они экономили на угле. Но Ричард, казалось, этого не замечал. Сел на предложенный стул и начал говорить о Томми.

О службе в Индии. О храбрости брата. О том, как его любили товарищи, каким он был веселым даже в самые трудные дни. Голос Ричарда был теплым, полным искреннего уважения, и мать тихо плакала, а Виктория не могла отвести взгляд.

Он был так статен в своей безупречной форме. Так внимателен. Так добр. И когда он посмотрел на нее и сказал: «Томми часто говорил о сестре», — она почувствовала, как краснеет, и опустила глаза.

Мать была так благодарна его визиту, что, когда он собирался уходить, пригласила прийти снова.

— Вы всегда будете желанным гостем в нашем доме, капитан Кэрроу. Друзья Томми — наши друзья.