— ...выглядеть так, будто осуждаешь меня.

— Я не...

— Твое лицо. Твои глаза. Все видели. Полковник Стивенс, сэр Пембертон. Все видели, как ты стояла там, бледная как мертвец, с видом оскорбленной добродетели.

Виктория не хотела смущать его перед офицерами. Действительно не хотела. Но неужели он не понимает, ЧТО она услышала?

— Но... женщины… дети? — пролепетала она.

Челюсть Ричарда напряглась. Секунда. Две.

— Ты не понимаешь? — его голос стал тише, но это было затишье перед грозой. — Ты ОСУЖДАЕШЬ меня?

Он наклонился вперед, и она отшатнулась.

— Ты, моя жена, которую я вытащил из нищеты, осмеливаешься осуждать офицера королевы? Ты забыла, кем была? Дочерью банкрота с пустыми карманами. Никем. Я сделал тебя кем-то. Миссис Кэрроу. Женой капитана.

— Ричард, прошу, я не...

— Я дал тебе положение. Имя. Дом. А ты смеешь судить меня за то, что я служу Империи?

Карета резко остановилась. Они приехали.

Ричард распахнул дверь, вышел, протянул руку — показная галантность для кучера, который наверняка на них смотрел. Виктория взяла его руку. Холодная. Жесткая. Пальцы сомкнулись на ее ладони.

Она вышла, ноги едва держали. Он придерживал ее под локоть, ведя к крыльцу, и со стороны это выглядело заботой.

У самых дверей он наклонился к ее уху. Дыхание обожгло щеку.

— Поднимайся в спальню. Переоденься. И жди меня.

Пауза.

— Мы продолжим этот разговор.

Лестница тянулась бесконечно. Шестнадцать ступеней — Виктория знала точно, считала их почти каждый день — но сегодня казалось, что их больше, намного больше.

Внизу Ричард что-то говорил дворецкому, голос вежливый, ровный. Ван Лао отвечал на ломаном английском, затем хлопнула дверь столовой.

Спальня. Лампа горела, кровать была аккуратно расправлена служанкой. Белые простыни, белоснежные подушки. Все безупречно.

Виктория стояла посреди комнаты, не зная, что делать.

Переодеться. Он сказал переодеться.

Пальцы дрожали, когда она стягивала перчатки. Левая. Правая. На запястьях, возле пожелтевших синяков уже проступали красные отметины — там, где он держал в карете.

Серьги. Жемчужные, подарок его матери перед свадьбой. Она сняла их, положила на туалетный столик.

Ожерелье. Застежка не поддавалась, пальцы не слушались.

Платье. Виктория потянулась к крючкам на спине, но достала только до первых трех. Обычно помогала Ли Мэй, но сейчас... Нет. Не сейчас. Не хотелось, чтобы служанка видела — видела дрожащие руки, бледное лицо, страх, который невозможно было спрятать.

Виктория изогнулась, дотянулась до следующего крючка, потом еще одного. Плечи заныли от неудобной позы, но она продолжала, торопливо, неловко расстегивая один за другим. Наконец платье ослабло, и она стянула его через голову, бросила на стул.

Корсет. Шнуровка сзади тоже не поддавалась легко — пальцы скользили, путались, узел не развязывался. Виктория резко дернула, и шнурок наконец поддался. Она ослабила петли одну за другой, стянула корсет вниз, и когда он упал на пол, вдохнула полной грудью впервые за весь вечер.

Волосы. Виктория потянулась к прическе, начала вытаскивать шпильки судорожно, торопливо. Одна. Вторая. Третья выскользнула из дрожащих пальцев и упала на пол. Она не подняла — продолжала вытаскивать остальные, роняя их на туалетный столик, на пол, куда придется.

Ночная рубашка лежала на постели. Виктория натянула ее через голову.

Готово.

Она стояла посреди комнаты в ночной рубашке, босая, с распущенными волосами, и не знала, что делать дальше.

Ждать.

Внизу хлопнула дверь.

Его шаги. Медленные, размеренные. По коридору. К лестнице.

Виктория застыла, руки судорожно сжались в кулаки.Сердце колотилось так, что в ушах стоял звон.

Шаги по лестнице. Каждый звук как удар.

Она опустилась на край кровати, потому что ноги больше не держали.

Шаги по коридору. Ближе.

Дверь открылась. Мягко, без скрипа. Ричард вошел.

Он закрыл за собой дверь — тихо, осторожно, как будто боялся кого-то разбудить, хотя в доме, кроме слуг в дальнем крыле, никого не было.

Стоял у двери, и смотрел на Викторию. Просто смотрел.

Затем снял мундир. Аккуратно повесил на спинку стула. Расстегнул запонки. Одну. Вторую. Положил на комод.

Не спешил. Движения размеренные, спокойные. У них было все время мира.

— Три с половиной года, Виктория, — голос тихий, задумчивый. — Три с половиной года я терпел.

Он повернулся к зеркалу, начал закатывать рукава.

— Терпел твою глупость. Твою никчемность.

— Ричард...

— Терпел отсутствие детей. — Он посмотрел на ее отражение в зеркале. — Позор бездетного брака. Шепот за моей спиной. «Капитан Кэрроу, да, тот, у которого нет наследника».

— Но… я...

— Не перебивай меня.

Он повернулся.

— Я терпел твою неблагодарность. Твои жалобы на жару, на Индию, на Шанхай.

— Я никогда не…

Шаг к кровати.

— И вот теперь ты осуждаешь меня. На балу. Публично. Твое лицо выдало тебя всем.

— Никто ничего не видел, я...

— ВСЕ ВИДЕЛИ!

Взрыв был внезапным. Виктория вздрогнула, но он уже взял себя в руки. Выдох. Голос снова ровный:

— Ты унижаешь меня. Моя жена должна быть украшением. Опорой. Не... обузой.

Еще шаг.

— Ты провалилась. Во всем.

Его рука вдруг схватила ее за предплечье, рванула вверх. Виктория вскрикнула, поднимаясь.

— Ричард, прошу...

— Бесполезная, — его лицо было в дюйме от ее. — Неблагодарная. Позор.

Толчок. Она полетела назад, на кровать. Попыталась подняться, но его руки схватили ее запястья, прижали.

— Ричард, не надо, пожалуйста...

Но слова тонули в его голосе, в обвинениях, в боли, которая вспыхнула, когда он ударил ее...

Виктория моргнула.

Спальня. Утро. Солнечный свет.

Она все еще сидела на краю постели, босыми ногами на холодном полу.

Щеки мокрые. Она плакала и не заметила.

Виктория вытерла слезы тыльной стороной ладони — резко, зло, как будто могла стереть вместе с ними и воспоминания. Медленно подняла взгляд к зеркалу на туалетном столике.

Лицо цело. Ни синяков, ни царапин. Только бледность и темные круги под глазами.

Он не бил по лицу. Никогда. Разве что давал пощечины — резкие, унизительные, от которых звенело в ушах и щека горела огнем, — но никогда кулаком. Никогда так, чтобы остались следы.

Виктория продолжала смотреть на свое отражение, и понимание приходило медленно, холодно, тяжелым грузом оседая где-то в груди.

Он знал, что делал.

Все синяки были там, где их скрывала одежда. Ребра. Бедра. Спина. Запястья — но их можно спрятать под перчатками и длинными рукавами. Лицо оставалось нетронутым.

Потому что лицо видят другие.

Мысль была простой, очевидной, и от этой очевидности становилось еще страшнее. Он не срывался в слепой ярости. Не терял контроль. Даже когда бил ее вчера ночью, он помнил. Знал, куда бить можно, а куда нельзя. Что можно скрыть, а что выдаст его.

Он не хотел, чтобы видели посторонние. Не хотел, чтобы кто-то узнал.

Виктория смотрела на незнакомку с пустыми глазами в зеркале и думала: даже в насилии он методичен. Осторожен. Расчетлив.

И, как ни странно, это было страшнее всего.

Тихий стук в дверь заставил ее вздрогнуть.

— Да? — Голос вышел хриплым, чужим.

Дверь открылась. Вошла Ли Мэй с кувшином воды и полотенцами, двигаясь бесшумно и быстро. Молодая китаянка, нанятая три недели назад, когда Виктория приехала в Шанхай. Худенькая, испуганная, почти бесплотная. Говорила по-английски всего несколько слов.

Служанка подошла к умывальнику, налила воду в таз. Виктория заставила себя встать — в боку вспыхнула боль — и пересекла комнату. Умылась холодной водой, потерла виски. Ли Мэй протянула полотенце, глядя в сторону, в пол, куда угодно, только не на хозяйку.