— Могу я спросить? — тихо заговорила она.

— Да, — Лян повернулся к ней.

— Почему вы это делаете? Рискуете ради... чужих женщин, которых никогда не видели?

Лян долго не отвечал, и Виктория упрекнула себя за излишнее любопытство.

— У меня была сестра-близнец, — наконец произнес он, глядя в темноту перед собой. — Мэйхуа. Цветок сливы. В детстве мы были неразлучны. Она родилась первой, поэтому всегда заступалась за меня — даже когда я не просил.

Он сделал паузу, вдохнул.

— Наш отец был сельским учителем. Добрым человеком. Опиум разрушил его. За два года превратил в... в того, кого я не узнавал.

Его руки сжались в кулаки на коленях.

— Сначала он курил изредка, чтобы снять боль в спине. Потом чаще. Потом каждый день. Все его заработки стали уходить на этот яд. Он продавал вещи из дома — несмотря на слезы матери, несмотря на то, что нам нечего было есть. Брал в долг у соседей, не возвращал. В деревне все отвернулись от нашей семьи. Перестали здороваться.

Голос стал жестче.

— А потом пришел сборщик налогов, и мы не смогли заплатить. Не осталось ничего. Тогда он схватил за руку Мэйхуа и сказал: «Продадим эту девчонку. Она покроет долги».

— Боже мой! — прошептала Виктория.

— Отец бросился к нему, попытался остановить. Мы с матерью тоже... — Короткая, горькая усмешка. — Мне было одиннадцать. Один из солдат швырнул меня в грязь, как щенка. А остальные...

Лян прикрыл глаза.

— Остальные избили отца на пороге нашего дома. Били, пока он не перестал шевелиться.

Он открыл глаза, но смотрел в пустоту.

— Последнее, что помню, ее слова. Она оглянулась, когда солдаты тащили ее прочь, и сказала: «Не вини себя, младший брат».

Короткая пауза. Дрожащий вдох.

— Отец умер от побоев через три дня. Мать... умерла от горя. Просто перестала есть, перестала говорить. Лишь незадолго до смерти очнулась и сказала: «Найди ее... Твоя сестра, должно быть, где-то в Гуанчжоу... Найди ее... Спаси... И никогда, никогда не прикасайся к яду, который разрушил нашу семью...»

Виктория закусила губу, чувствуя, как наворачиваются слезы.

— Я остался один. Пошел в Гуанчжоу… — Кантон по-английски. Несколько месяцев жил на улице, чуть не умер от голода той зимой. В конце концов меня приютил миссионер, мистер Робертс. Я прислуживал в его миссии, там же и выучил английский.

Он посмотрел на свои руки.

— Но все свободное время я искал Мэйхуа. По борделям, опиумным притонам... Нашел только через четыре года.

Его голос дрогнул.

— Опиумный притон. Самый грязный, самый страшный в Кантоне. Ей было шестнадцать, но выглядела старухой. Все тело в язвах. Кашляла с кровью. Я едва ее узнал.

Долгая пауза. Лян сидел, глядя в темноту, и его грудь поднималась и опускалась в тяжелом дыхании.

— Мне так жаль, — сквозь слезы прошептала Виктория.

Лян поднял что-то, висящее у него на поясе. На ладони лежал мешочек из выцветшей голубой ткани. В свете свечи Виктория различила вышивку — белое облако и веточку с розовыми цветами.

— Мэйхуа вышила это саше для меня, когда нам было по десять, — тихо произнес Лян. — Внутри — лепестки дикой сливы с холма за нашей деревней, где мы играли детьми. Она сказала: «Ты — облако, а я — цветок. Куда бы ты ни полетел, я буду с тобой».

Он смотрел на мешочек, и в его взгляде было столько боли, что у Виктории сжалось сердце.

— Мэйхуа умерла у меня на руках. Последние слова... «Не мсти, младший брат. Месть ничего не изменит. Она не вернет мне жизнь. Но ты можешь спасти тех, кого еще можно спасти. Обещай мне. Обещай».

Его пальцы сомкнулись вокруг мешочка.

— Я обещал.

Слезы текли по лицу Виктории, и она не пыталась их сдержать.

— Мы спасем их, — твердо сказала она. — Всех двадцать. Обещаю вам. Ради Мэйхуа.

Лян поднял на нее взгляд.

— Спасибо, — выдохнул он.

Молчание повисло между ними — не пустое, а наполненное чем-то большим, что не нуждалось в словах. Они сидели рядом на узкой скамье. Их рукава соприкасались.

Виктория слышала его дыхание — спокойное, ровное — и чувствовала, как ее собственное дыхание замедляется, подстраивается под его ритм. Рядом с Ричардом она всегда ощущала холод. Сейчас, присутствие Ляна согревало что-то глубоко внутри — не тело, а душу.

Он медленно повернул голову. Их лица оказались так близко, что Виктория видела огоньки свечи в блестящих черных зрачках. Его взгляд скользнул по ее лицу — глаза, губы, снова глаза — словно запоминая каждую черту.

— Миссис Кэрроу... — тихо начал он.

— Называйте меня Викторией, — шепотом перебила она. — Пожалуйста.

Она не хотела слышать это имя — Кэрроу — здесь, сейчас, от него. Это имя принадлежало другой жизни, другому миру. Клетке, которую она ненавидела.

— Виктория... — прошептал Лян.

Ее имя из его уст прозвучало иначе. Не так, как произносил Ричард — с безразличием или презрением. Иначе. С нежностью, которая заставила сердце замереть.

— Да? — выдохнула она.

Его рука медленно поднялась, двигаясь так осторожно, словно он боялся спугнуть птицу. Виктория видела, как она приближается к ее щеке. Остановилась в дюйме, не касаясь, зависнув в воздухе. Она видела, как дрожат его пальцы от сдерживаемого желания прикоснуться.

Виктория замерла, не дыша. Она хотела, чтобы он прикоснулся. Хотела почувствовать его тепло на своей коже. Хотела...

Лян медленно опустил руку. Чуть отстранился. Но ни один из них не встал. Продолжали сидеть рядом, и тишина между ними была красноречивее любых слов.

— Могу я узнать ваше имя? — спросила Виктория. Щеки горели, и она радовалась, что темнота скрывает румянец. — Лян — это ведь ваша фамилия? В Китае фамилия идет первой, да?

Он удивленно поднял взгляд:

— Да. Откуда вы знаете?

— Прочитала в книге. Сначала фамилия, потом личное имя. Так как ваше имя?

— Юньфэй.

— Юнь... фэй? — Имя было непривычным для английского языка, но красивым, певучим.

Легкая улыбка тронула его губы — едва заметно, но она различила ее в темноте.

— Юньфэй — летящие облака. Отец хотел, чтобы я высоко взлетел. Выше гор, выше всего, что держит людей на земле.

— Красивое имя, — прошептала Виктория.

— Красивая мечта. — В его голосе прозвучала горечь. — Но я остался на земле, как и все.

Где-то на улице залаяла собака — сердито, тревожно. Потом еще одна. Послышались голоса и шаги, судя по всему, патруля.

Оба вздрогнули. Магия момента разбилась, как стекло.

Лян резко поднялся.

— Мне нужно идти.

Виктория встала следом, и холод ночного воздуха ворвался туда, где только что было тепло его тела.

— Когда ваш муж вернется... — Лян взглянул в сторону дома. — Будьте очень осторожны.

— И вы, Юньфэй. Не хочу, чтобы с вами что-то случилось, — прошептала она.

— И я не хочу вас потерять, — так же тихо ответил он.

Потерять как союзника? Или как нечто большее?

Лян с легкостью взобрался на стену и исчез, словно его и не было. Словно все это ей приснилось.

Виктория смотрела туда, где еще секунду назад была его фигура. Рука невольно поднялась к щеке — к тому месту, где едва не коснулась его ладонь. Кожа горела, будто он действительно прикоснулся.

Она заставила себя двинуться. Пересекла сад, вошла через черный ход, поднялась. Добралась до спальни, закрыла за собой дверь.

Документ лежал под шалью на груди, напоминая о реальности, о причине, по которой они встретились этой ночью. Завтра она отнесет его в кабинет Ричарда.

Ричард...

Через два дня он вернется, и она снова станет пленницей в собственном доме.

Но сегодня, сейчас, в эту ночь...

В эту ночь она чувствовала себя по настоящему живой. Не миссис Кэрроу, не женой британского офицера, не куклой в корсете и кринолине. Просто Викторией. Женщиной, которую кто-то видел, слышал, ценил.

Виктория разделась, легла в постель и натянула одеяло до подбородка. Сомкнула веки, и перед ней возникло лицо в золотом мерцании свечи — темные глаза, строгие черты, почти-улыбка, когда она произнесла его имя.