— Оставь меня в покое, — шепчу я, глядя куда-то в пустоту.

Отец тяжело вздыхает, его взгляд становится ещё угрюмее.

— В покое? Я оплачиваю твое тут нахождение. Оно не дешевое, между прочим. Чтобы ты мне тут огрызалась.

— Я могу и в бесплатной полежать.

— Может она. А чего ты вообще тут лежишь? Врач сказал, что с твоим диагнозом можно и дома побыть. Ничего такого там нет. Меньше нагрузок, витамины и все в порядке.

Что ещё сказал врач?

Вроде как у нас с отцом только все начало налаживаться и вот опять. Будто кто-то влез и накрутил его. Тимур? Он, конечно, говнюк, но не думаю, что он. Скорее, мачеха считает деньги, которые из семьи пришлось потратить на меня.

— Я, правда, упала в обморок. И я не хочу ехать домой пока, потому что боюсь, что это повторится. А мне никто и не поможет. Если у тебя нет денег, то я их найду сама.

Он что-то думает про себя, потом отрицательно машет головой, как будто толку из меня не будет.

— Я говорил с врачом и не стыкуется что-то…. У тебя никогда не было с этим проблем. Либо врач что-то не так понял, либо… меня обманывают.

Страшно даже подумать, что будет, если он узнает про ребёнка.

Отец уходит, оставляя меня. Похоже, слов врача о моем состоянии ему достаточно, что он даже так и не спросил, как я.

Дверь закрывается за ним с тихим щелчком. Но даже после его ухода в комнате будто остаётся холод. Его слова так и шепчет тишина: "Притворялась".

Притворялась…

Что с плодом делать?

Я не хочу думать о нем, как о чем-то одушевленном, привязываться к нему. Как ни крути, но мы не сможем с ним выжить. У меня ни денег, ни квартиры, ни поддержки. Никто за меня не порадуется, никто не поможет.

Каждый вдох словно даётся с усилием, как будто воздух стал вязким. Аппарат рядом неустанно считает удары моего сердца, которое всё ещё не может найти ритм. А мысли кружат вокруг Тимура, как упрямые мотыльки у огня. Отдыхает сейчас с ней. Я для него теперь пустое место и знать ему обо мне теперь не надо. А я тут, в больнице, из-за него, между прочим. Или он в разговоре с отцом на жалость давил, чтобы таким хорошим выйти?

Хотя и лучше, что не знает. Спас меня! Что ты!

Телефон на тумбочке вибрирует. РТ. Уши, что ли, гореть начали?

Удар. Моё сердце как будто спотыкается, прежде чем снова начать биться.

И я видеть его и слышать не хочу. Но прежде скажу ему все, что думаю о нем и принимаю вызов.

— Что тебе нужно? — мой голос звенит холодом, но пальцы дрожат.

— Привет, Мия. Как ты себя чувствуешь?

— Как женщина, которую изнасиловали.

— Я серьёзно спрашиваю.

— Я серьёзно отвечаю. Или серьёзно будет, если я вызову полицию и все расскажу?

Саркастический смешок прорывается сам по себе, словно это не я, а кто-то другой.

— Мия, извини.

Молчание. Оно тянется, как паутина, и каждый миг в ней словно острый осколок.

— Так ты сразу сто раз извинись, а потом сто раз насилуй. Я же ничего не смогу тебе сделать.

— Я думал, ты так флиртуешь со мной.

— Тоже думаешь, что обморок я сымитировала?

— А кто так думает?

— Отец, приходил тут ко мне, расспрашивал про тебя…

— Что ты сказала? — наконец говорит он. Его голос глухой, словно он сам не уверен в своих словах.

Я не могу больше сдерживаться.

— Что я сказала, Тимур? Да ничего, он все от тебя уже узнал. Что я притворялась, что сейчас имитирую болезнь, что не готовлюсь и не могу выучить пять строк, чтобы только экзамен не сдавать.

— Я такого ему не говорил…

— А вот он именно так думает про меня, — я обрываю его, и голос дрожит от эмоций. — И да, не волнуйся, то, что ты меня фактически изнасиловал, я ему не сказала. Можешь готовиться дальше к свадьбе!

— Мия, я не говорил ему ничего такого. Рассказал, что случилось.

— С какого момента? Как трахнул меня на учительском столе? Или пораньше начал?

— Мия, давай я зайду к тебе завтра. Поговорим.

— Чтобы у меня ещё один приступ случился? Хватит уже с меня, Рокотов. Невестой своей занимайся. Ее там до сердечных приступов доводи!

— Мия….

— Не хочу тебя ни видеть, ни слышать. Не приходи ко мне.

Отключаюсь и бросаю телефон обратно на тумбочку, как будто он обжег меня.

Сердце снова бьётся не в ритме. Позвонил. Но этот звонок ничего не изменил. Лишь усилил боль, которая и без того разъедает меня изнутри.

Я лежу, укрывшись тонким больничным одеялом, и разглядываю свои руки. Холодный пластик капельницы вонзается в кожу, немного покалывая. Хочется выдернуть, но знаю, что нельзя. Больничная еда стоит на столике рядом, но я к ней даже не притронулась. Металлическая крышка контейнера сохраняет тепло, и это, пожалуй, единственное, что кажется здесь живым.

Дверь открывается, и в палату заглядывает Варя.

— Привет, — искренне улыбается и заходит ко мне.

Аккуратно поднимаюсь на кровати и сажусь.

— Ты как тут? — подходит ко мне в смешном чепце на голове и огромных бахилах. Обнимает меня и от нее или из пакета тянет свежей выпечкой.

Я поджимаю губы, чтобы не расплакаться сразу.

— Что с тобой, Мий?

— Какая-то гипертензия.

— А что это? — шуршит и достает тарелку с пирожками.

Так ароматно пахнут, что живот невольно реагирует на это.

— Да, какая-то ерунда с сердцем, а что у тебя там?

— Я тебе пирожков принесла, — утром напекла.

А я понимаю, что они обалденные, Варька толк в готовке знает, но еда все равно не лезет в горло.

— Но это лечится или нет?

— Да.

— Чего ты тогда такая грустная? — берет мою руку. Её пальцы тёплые и мягкие, в отличие от моих. Я сжимаю их — так крепко, как только могу. Варя смотрит на меня пристально.

Если не ей, то больше и сказать некому.

— Варь… Я беременна, — произношу я наконец.

Её глаза расширяются, но удивление быстро сменяется спокойствием. Она начинает медленно кивать, как будто всё это уже знала.

— От Рокотова? — переспрашивает на всякий случай.

Я киваю. От её взгляда никуда не скрыться.

— Он знает? — отрицательно качаю головой. — Но ты же расскажешь?

— Варь, я.… хочу сделать аборт, — говорю я, не поднимая глаз. Слова будто разрезают воздух на мелкие куски.

— Ты чего? — голос у неё ровный, но чувствую, как она напряглась. — Какой аборт? Тимуру Константиновичу расскажи.

— Варь, у него свадьба, контракты, гектары земли, я туда никак не вписываюсь.

— Впишешься. Это его ребёнок, пусть алименты платит на него.

— Варя, я не могу... Я просто не смогу. У меня ничего нет: ни денег, ни образования, ни поддержки, ни даже своего угла. Рокотов мне не поможет, это точно. Да и зачем мне ребёнок от человека, который... - мой голос срывается. Я не хочу говорить о том, что он сделал.

Она молчит, слушает. Потом берёт меня за руку снова, а другой рукой достает из пакета маленький апельсин. Чистит его, и в палате сразу пахнет свежестью, солнечным цитрусом. Варя разламывает дольку и протягивает её мне.

— Ешь. Тебе сейчас это нужно, — отмахиваюсь. — Ешь, говорю.

Я беру дольку. Она чуть липкая и пахнет летом. Сок сладкий, с лёгкой горчинкой, заполняет рот. Варя смотрит, как я жую.

— Мия, ты сильнее, чем сама думаешь. Да, сейчас всё кажется невозможным. Но ребёнок... Это ведь часть тебя. Твоё продолжение. И потом, ты даже представить не можешь, сколько людей рядом могут помочь.

— Кто? — переспрашиваю я, пытаясь удержать слёзы.

— Я, например, — говорит она твёрдо. — Да хоть сейчас заберу тебя к себе домой. Поэтому квартира есть. Деньги. с Рокотова трясем, и пенсию мамы надо забрать себе. А твой отец?

— Он меня из дома выгонит, как только узнает, что беременна.

— Да ладно…

— Уверена.

— Мия, я тебе помогу, чем смогу. Подумай ещё.

— Варя.... - слова застревают в горле. Никто раньше так просто не предлагал мне помощь.

Она наклоняется ближе и кладет свою ладонь мне на живот. Её прикосновение теплое и немного щекочущее, как будто это ребёнок уже ощущает её заботу.