— Ты каждый раз так говоришь, как будто так и ждешь, чтобы я уехала, — захожу к себе в комнату и бросаю рюкзак на пол. Как же я хочу побыть одна, чтобы вспомнить каждую секунду с Тимуром. Чтобы навсегда эти моменты запомнить.

— Вся в мать. Такая же упрямая.

Упрямая?

— Ты о том, что не сделала аборт? — кричу в ответ и выхожу назад из комнаты. — Так спасибо ей! Иначе меня бы не было.

Отец молча присаживается на диван и растирает ладонью область груди.

— Тебе было бы, конечно, проще, если бы тогда она сделал аборт. Так? Но она упрямая…

— Домашний арест тебе… Расписание твое я знаю. Не хочешь подчиняться… — хватается за шею и начинает растирать ее. — Воды принеси мне, — отец на глазах начинает бледнеть и хватать ртом воздух.

— Сейчас, — бегу на кухню и хватаю стакан, наливаю воды, но когда разворачиваюсь, случайно наталкиваюсь на край стола и, выскочив из рук, стакан падает и разбивается.

Черт.

Я хватаю быстро другой и уже с кувшином бегу в гостиную.

— Пап, ты как…

Часто дышит и не отвечает. На лбу, пока я бегала, выступили капли пота.

— Пап, скорую?

— Таблетки… в кухне…

— Ага, если совсем плохо станет… у меня в телефоне…

— Пап я за таблетками! — бросаюсь на кухню.

— Доронин, — слышу в спину.

Хватаю коробку с его лекарствами, там разберусь. Дыхание у него замедляется, сам становится в мгновение бледным.

— Пап, вот таблетки, держи. Сколько?

И не успевая их выпить, падает в обморок.

— Пап, папа, — бью его слегка по щекам, как в фильмах. — Папочка. Не оставляй и ты меня, пожалуйста. Пап…

Скорая!

Да, скорая.

Хватаю его телефон и… он сказал врача вызвать. Как его Ддддддд….

Листая телефонную книгу, даринов, дворецкий… дикий… Дима… Доронин…

Да! Точно! Доронин.

Набираю сама не знаю кого. Слышала пару раз эту фамилию, а кто и что…

— Да, Роман Борисович, — отвечает взрослый мужской голос.

— Папе плохо стало, он сознание потерял, успел только сказать, чтобы я вам набрала! Спасите его, пожалуйста.

Под пиканье приборов в такт его сердцу за дверью в палате, сижу на стуле в коридоре. Напротив мачеха и Аня.

Любит, наверное, отца. На ней вообще лица нет.

— Скорая быстро приехала, может обойдется…

— Что ты ему сказала? — шипит на меня.

— Ничего, — смотрю в глаза и вру.

— Ничего… Приютили гадюку. Хочешь, чтобы он скорее помер и себе все его наследство прибрать? Не будет этого. Можешь даже не надеяться.

— Об этом сейчас надо говорить? Ему плохо! И ничего мне не надо от него.

— Чего тогда трешься у нас, если не надо. М? Только одни переживания из-за тебя. За выходные извелся, где пропала. Явилась, красавица… Если я узнаю, что у него приступ из-за тебя…

Не мог так переживать, что довел себя до этого состояния. Я ему почти никто, чтобы так переживать. А вот, чтобы меня отругать и поучить, вот на это он мог тратить силы.

— Здравствуйте, Валерий Андреевич, лечащий врач вашего мужа.

— Что с ним? — поднимается мачеха, я за ней, но не вмешиваюсь.

— Гипертонический криз. Сильно поднялось давление.

— И как он сейчас? — ее голос дрожит, не играет, правда, волнуется за него.

— Мы провели необходимые процедуры и сейчас его состояние стабилизировалось. Он немного уставший, но это нормально после такого стресса для организма.

— Можно его увидеть.

— Давайте не сейчас, пусть отдохнет.

— А когда его можно будет забрать домой?

— Думаю, что если все будет продолжать идти хорошо, его можно будет выписать завтра. Мы хотим убедиться, что его состояние полностью стабильно.

— А что именно произошло? Почему это случилось?

— Это могло быть вызвано разными факторами, такими как стресс, неправильное питание или недостаток физической активности.

— Я хочу его увидеть.

— Буквально на минуту. Главное для него сейчас отдых и восстановление.

Папу выписывают через несколько дней и я, как бы ни ругалась с ним, но рада, потому что одной в доме с этими двумя совсем никак. Им как руки развязали. И они меня этими же путами связали.

А я в этом стрессе даже ни на Тимура не смогла отвлечься и позвонить, ни в универ сходить. Все поменялось в один миг. Тот, кто был важным, вдруг отошел на второй план, а кто не важный — вдруг стал дорог, как единственный родной человек.

Вроде и нет у нас ничего с ним, как у отца с дочерью, а все равно переживаю за него. Это все из-за меня. Надо было вот мне именно тогда и именно так наговорить всего. Могла же промолчать. Нет, вот язык.

Обедаю со всеми за столом, но веду себя тише мыши. Не хочу, чтобы плохо стало из-за меня. И даже не спорю, когда меня водитель отвозит в универ и забирает строго после пар. Вырваться никуда нельзя.

Да и страшно волновать отца. Не нужны мне его деньги и наследство, мне страшно остаться совсем одной.

— Дорогая, — слышу в гостиной, как отец зовет мачеху и идёт на кухню, и на автомате замираю, прислушиваясь, — Мне Федя звонил, хотят с ребятами заехать ко мне и проведать.

— То их не затянуть…

— Ну вот… лучше сейчас соберемся, чем на мои похороны.

Папа как скажет…

— Вот типун тебе на язык, — ругается на него мачеха, а я, наверное, впервые, с ней согласна.

— Ты там, может, закажи что, чтоб не готовить. А то все ж с работы, уставшие, голодные.

Вот ещё гостей ему не хватает. И эти тоже, как будто не понимают, что папе отдыхать надо.

— Конечно, ты не волнуйся только, сейчас организуем что-нибудь.

— Они часов в семь приедут.

Меня же, надеюсь, не будут трогать?

Да, скорее всего. Папа меня скрывает, поэтому не будет распространяться. Скорее всего вообще скажут сидеть у себя и не выходить.

Ну и мне даже проще.

Пока все занимаются гостями, я набираю себе в тарелку еды, делаю запас воды и закрываюсь у себя, чтобы про меня просто забыли. Повторяю лекции. Листаю телефон, где в папке с паролем спрятаны фотографии с Тимуром. Списываюсь с Варей, обсуждаем курсовую. Когда доходим до подробностей ее отношений с Бесом, я закрываю дверь в комнату.

И я бы хотела уже десятый раз обсудить с ней Тимура, но тут нельзя. Даже у себя в комнате. кто знает, кто меня тут прослушивает.

— Выйди в гостиную, — бесцеремонно в комнату открывает дверь младшая сестра в черных широких брюках и свободной белой рубашке. Никак не домашний наряд у неё.

— Зачем?

— Папа тебя позвал, — и кривит передо мной губы мне.

— А что случилось?

— Я не знаю, сказал позвать тебя.

Я слышу там незнакомые мужские голоса. Его ученики, что ли, пришли? А я тут при чем? Он же прячет меня или вдруг решил показать?

Ох, черт.

Убираю учебники и поднимаюсь.

— Оденься хоть наряднее, — кивает на мои домашние брюки и топ с широким вырезом на одно плечо.

— Ты, что ли, нарядно одета? — усмехаюсь и, поправив только на ходу волосы, так и иду в гостиную.

— Какой кринж, — закатывает глаза Аня.

А мне даже ещё сильнее хочется ее побесить.

— О нет, я точно пас, — говорит один из мужчин, что сидит ко мне мне лицом и улыбается отцу. Темноволосый, с татуировками на руках. Ничего себе у папы ученики… — я думал это только сейчас женщины на такие уловки идут, чтобы детей заделать, а потом бабки с нас поиметь.

Слова режут по мыслям, как будто подслушивая то, что творится у меня внутри. Как примитивно думают мужчины, что женщинам нужны только их деньги.

Папа оборачивается и замечает меня.

— Младшую вы видели, а это моя старшая дочь — Мия.

Не понимаю, зачем эти смотрины, но подхожу к папе, чтобы не волновать его.

— Здравствуйте, — оборачиваюсь к мужчинам и среди них встречаю взгляд Рокотова.

Ой.

Оеееей.

Рокотов, увидев меня, закашливается от неожиданности и случайно качнув кружку с кофе, обливает свою белоснежную футболку.

— Тише ты, — стучит ему по спине мужчина справа, — роковая у вас дочка, Борисыч, у Рокотова аж дыхание перехватило.