Его ладонь вновь коснулась её лица, на этот раз медленнее, почти невесомо. Большой палец скользнул по скуле, задержался у виска. София невольно задержала дыхание: от каждого прикосновения по телу расходились волны тепла, зажигая невидимые огни под её кожей. Воздух между ними наэлектризовался, каждый вдох обжигал гортань, каждый выдох дрожал на губах.

Он взял её руку, а София крепко сжала его пальцы, боясь потерять эту связь. Их ладони соприкоснулись, и между ними пробежала искра – незримая, но ощутимая. Она чувствовала, как его пульс бьётся в унисон с её собственным. Это было странно, казалось их тела уже знали друг друга лучше, чем разумы.

Внутри неё нарастало напряжение, сладкое, почти болезненное. Каждый нерв кричал о желании прижаться ближе, раствориться в нём, слиться воедино. Но где‑то на краю сознания мерцала опасность: его сущность, его природа, его пламя. Она вдохнула глубже, пытаясь унять дрожь в пальцах, но воздух был пропитан им, его запахом, его силой, его тайной. Ей хотелось одновременно и бежать от этого притяжения, и броситься в его объятия без оглядки.

– Харин, а мы сейчас на каком языке говорим? – тихо спросила она, не отрывая взгляда от его глаз.

– Думаю, на драконьем, – ответил он с тёплой улыбкой. Его голос звучал глубже, чем обычно, в нём отзывалось эхо крыльев, только что рассекавших небо. – Как в твоём мире я говорил на языке мира, так и ты сейчас в моём. Но скоро точно узнаем.

Он не отпускал её руку. Их пальцы переплелись, и София ощутила, как внутри разгорается странное пламя – не обжигающее, а манящее. Оно тянулось к нему, к его сущности, к той силе, что пульсировала под кожей. Она знала: стоит ему снова прикоснуться и граница между ними исчезнет.

Навстречу им уже торопливо спешила красивая женщина в длинном одеянии. Её длинные волнистые волосы с лёгкой проседью развевались при ходьбе. Она врезалась в Харина с разбегу, заключила его в крепкие объятия.

Женщина была высокой, лишь немного ниже Харина. Она подняла на него полные слёз глаза, но один взмах длинных ресниц и слёзы исчезли, словно их и не было.

– Кхари, наконец… Я знала, что ты вернёшься, – её голос дрогнул, но тут же обрёл прежнюю твёрдость.

Он уткнулся в её волосы, нежно погладил по спине.

– Мама… – выдохнул он.

Она отстранилась, принюхалась, слегка поморщилась:

– Чем от тебя пахнет? Что за… одежда? Ой, ты привёл девушку…

Её взгляд переместился на Софию. Женщина внимательно принюхалась, изучая её. В её глазах мелькнуло что‑то почти звериное, точно она считывала не только запах, но и суть.

– Человек? – произнесла она скорее утвердительно, чем вопросительно.

Потом повернулась к сыну, и в её глазах вспыхнуло понимание, без слов, без вопросов.

– О‑о‑о‑о… Отец взбесится… – протянула она, и в голосе прозвучала смесь тревоги и едва сдерживаемого веселья.

Харин наконец отпустил руку Софии, но тут же поймал её взгляд. В его глазах читалось невысказанное: «Я не могу не касаться тебя, но и не могу позволить дракону тебя сжечь».

***

Дом встретил их тишиной и приглушённым светом. Массивные дубовые двери с резными узорами, древними, едва различимыми под слоем времени, тихо закрылись за спиной, отсекая уличный шум и холод.

Просторный холл с высоким сводчатым потолком казался одновременно величественным и обжитым. Стены из тёмного камня местами были прикрыты гобеленами с выцветшими изображениями, то ли батальными сценами, то ли сагами о предках. Под ногами, широкие каменные плиты, отполированные сотнями шагов за десятилетия; в стыках между ними пробивалась мягкая зелёная травка, природа потихоньку отвоёвывала пространство.

Вдоль стен стояли старинные сундуки с коваными замками и узкими прорезями, не то хранилища, не то элементы декора. Над ними тянулась галерея деревянных балок, поддерживающих верхний этаж; некоторые были украшены тонкой резьбой, завитками, звериными мордами, непонятными символами.

Из холла вели три коридора: левый, полутёмный, с запахом сухих трав и пергамента; центральный – широкий, залитый светом из высоких окон с цветными стёклами; правый – более узкий, с едва уловимым ароматом древесины и металла.

В конце центрального прохода виднелась арка, ведущая в гостиную, – сердце дома. Там, за аркой, мерцал огонь в огромном камине, отбрасывая пляшущие блики на мебель из тёмного дерева. Низкие диваны и кресла были укрыты шкурами и вышитыми покрывалами. На стенах развешано оружие в декоративных оправах, щиты, несколько портретов в тяжёлых рамах. У окна стоял старинный стол с инкрустацией, заваленный картами и свитками.

Воздух был пропитан смесью запахов: древесный дым, сушёные травы, старый пергамент и неуловимо родного, как будто дом сам дышал, приветствуя вернувшихся.

Сквозь узкие окна пробивались лучи света, раскрашивая пространство разноцветными пятнами: синий, алый, золотой. Где‑то вдали, на верхних этажах, слышались приглушённые шаги и тихий скрип дверей, дом жил своей жизнью, даже когда его хозяева были в разлуке.

Ксоргхарин, замер на пороге. Взгляд его скользил по родным лицам, пытался уловить каждую перемену, каждое новое морщинку, каждый отблеск времени, отпечатавшегося на тех, кого он оставил так давно. Воздух сгустился от невысказанных слов и накопившихся чувств.

Затем он шагнул вперёд – первый, задавая тон встрече.

– Ксоргхарин!.. – вырвалось у молодого дракона.

Младший брат рванулся навстречу так стремительно, что едва не сбил с ног. Обнял крепко, по‑детски, уткнувшись лбом в плечо. В этом порыве было всё: и боль разлуки, и радость встречи, и детское нетерпение, и отчаянная потребность убедиться, брат здесь, он настоящий, он не призрак из воспоминаний.

– Ты вернулся… вернулся, – повторял юноша, не разжимая рук.

Ксоргхарин обнял его в ответ, на мгновение прикрыв глаза. Когда он отстранился, в уголках его глаз блеснуло что‑то неуловимое – то ли сдерживаемые слёзы, то ли отблеск камина.

– Вырос‑то как, – произнёс он тихо, проводя ладонью по густым тёмным волосам Эсхара, проверяя, тот ли это мальчишка, которого он помнил.

Граксиор не сдвинулся с места. Стоял у окна, скрестив руки, и смотрел не на брата, а на Софию. Его взгляд был острым, цепким, пытался проникнуть сквозь её облик, разглядеть суть, понять, что она значит для Ксоргхарина и для их семьи. Ни шага навстречу, ни тени улыбки, только молчаливый, напряжённый анализ.

Ксоргхарин почувствовал этот взгляд, но не отвёл глаз от брата. Лишь на миг повернул голову к Софии, стоящей чуть позади, и тихо произнёс:

– Это София. Она – моя. Дракон признал её, а я просто люблю.

Эсхар на мгновение замер, затем обернулся к Софии с широкой, почти детской улыбкой:

– Человек! Настоящий человек! Ты ведь из другого мира, да?

В груди Софии вспыхнуло тепло, перехватило дыхание. Она не ожидала, что он скажет это так – прямо, безо всяких оговорок, просто – люблю.

Она смотрела на него, пытаясь найти слова, но в горле стоял сладкий ком. Вместо ответа лишь лёгкий кивок и мимолетная улыбка.

– Да… я из другого мира, – тихо ответила она, всё ещё чувствуя на себе взгляд Ксоргхарина.

А Граксиор всё так же молчал, и в тишине его молчания таилось больше вопросов, чем в самых громких словах.

Ксоргхарин выдержал взгляд Граксиора, не отводя глаз. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине.

– Позвольте мне представить вас всех друг другу, – произнёс Ксоргхарин, мягко подводя Софию ближе к родным. – София, это мой младший брат – Эсхар. В нём столько энергии, что порой кажется, что он сам светится изнутри.

Эсхар широко улыбнулся, шагнул к Софии и слегка склонил голову: