— Что... что значит «решён»? — спросила она. — Вы же даже не виделись с ним.

— Поговорил по телефону, — соврал Алик. — Объяснил ему гражданско-правовые аспекты ситуации. Осознал свою неправоту. Готов компенсировать ущерб. В двойном размере. И еще коробку конфет в придачу. Извиняется.

В кабинете повисло ошеломленное молчание. Даже нанятая актриса не знала, как реагировать на такую оперативность.

— Вы... объяснили... гражданско-правовые аспекты? — медленно, по слогам, переспросила Елена. Ее взгляд был пристальным, сканирующим.

— Ну да, — Алик почувствовал, что поплыл, но назад пути не было. — Он же не юрист. Человек простой. Объяснил ему про статью 1064 ГК, про обязанность возместить вред... Он все понял. Прозрел, так сказать.

Он стоял, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Он только что процитировал номер статьи Гражданского кодекса. Он, Алик, который последний раз кодекс видел, когда им по голове били. Елена смотрела на него так, будто он только что на латыни прочитал молитву.

— Ну... — наконец выдохнула она. — Это... впечатляет. Спасибо, Альберт.

— Не за что, — он сделал вид, что смутился. — Обращайтесь.

Анна Викторовна, опомнившись, начала сыпать благодарностями, собирать свою сумку и ретироваться, оставив их одних.

В кабинете стало тихо. Алик переминался с ноги на ногу, чувствуя себя на сцене после удачно сыгранного спектакля, но не зная, что делать с аплодисментами.

— Кофе? — неожиданно предложила Елена. Она смотрела в окно, избегая его взгляда. — В знак благодарности. В нашей столовой, правда, не «Лебединое озеро», но эспрессо варят сносно.

Алика будто током ударило. Она сама! Предлагает! Кофе! Его гениальный, безумный, дурацкий план сработал на все сто!

— Да, — он выдавил из себя, боясь сфальшивить. — С удовольствием.

Они сидели за столиком в углу корпоративной столовой. Пахло не деньгами, как в приемной, а дешевым растворимым кофе, плюшками из микроволновки и легкой тоской к концу рабочего дня. Алик чувствовал себя не в своей тарелке, но старался этого не показывать. Он держал чашку с эспрессо так осторожно, будто это была граната без чеки.

— Спасибо еще раз, — сказала Елена, помешивая ложечкой в своем латте. — Честно говоря, я не ожидала, что вы... решите вопрос так... дипломатично.

— А я многогранная личность, — брякнул Алик и тут же укусил себя за язык. Идиот.

Она улыбнулась своей кривой, язвительной улыбкой.

— Это мы уже поняли. И кони, и коты, и Гражданский кодекс. Вы прямо человек-оркестр. Правда, оркестр немного расстроенный, но все же.

Он понял, что это шутка, и заставил себя хмыкнуть. Наступила пауза. Висящая, неловкая. Нужно было говорить что-то. Что-то умное. Не про разборки, не про деньги. В голове застучало: «Культура! Книги! Булгаков!»

— Я тут... — начал он, очищая горло, — книгу одну читаю.

Елена подняла на него глаза, в них снова вспыхнул интерес.

— Да? Какую?

— Серьезную, — он сделал серьезное лицо. — Про любовь. И... мистику такую. «Темные аллеи».

Он выпалил название, которое крутилось у него в голове уже несколько дней, путая с «Мастером и Маргаритой». Где-то он слышал, что это что-то про любовь. И про аллеи. Романтично.

Елена замерла с чашкой на полпути ко рту. Ее брови медленно поползли вверх.

— «Темные аллеи»? Ивана Бунина?

— Ага, — кивнул Алик, чувствуя, что попал в точку. — Этот. Там про то, как... любовь она вечная. И аллеи там темные. Глубокая вещь.

Он сиял. Он говорил о книгах! Он был почти интеллигентом!

Елена медленно поставила чашку на блюдце. Звук был звенящим в тишине столовой.

— Глубокая, — повторила она без всякой интонации. — А вам... какая новелла из этого цикла больше всего запомнилась? Их там, на минуточку, несколько десятков.

Алик почувствовал, как под майкой выступил холодный пот. Новелла? Цикл? Он думал, это один большой роман, как у Донцовой.

— Ну... — он замялся, отчаянно пытаясь вспомнить хоть что-то из краткого содержания, которое он глянул в интернете. — Про эту... барышню. И гусара. Ну, вы знаете. Глубоко.

— «Холодная осень»? — подсказала Елена, и в ее глазах заплясали чертики. — Или, может, «Чистый понедельник»? Там тоже барышня и не совсем гусар.

— Да нет, там именно гусар! — уперся Алик, чувствуя, что тонет. — И она его любила, а он... уехал. И аллеи. Темные.

Он замолчал, поняв, что выдает полную ахинею. Елена смотрела на него не мигая. Ее лицо было непроницаемым. Затем она наклонилась чуть вперед и тихо, так, чтобы не слышали за соседним столиком, спросила:

— Альберт. А вы «Темные аллеи» вообще открывали? Или просто где-то услышали красивое название и решили блеснуть?

Он сидел, как парализованный. Его чашка с эспрессо вдруг показалась ему тяжелой, как гиря. Он хотел солгать, сказать «конечно, читал!», но ее взгляд, острый, насмешливый и всевидящий, просверливал его насквозь.

— Я... — он сглотнул. — Я перепутал. Это не Бунин. Это... Булгаков.

— Булгаков, — безжалостно повторила она. — У Булгакова есть «Темные аллеи»? Это новое слово в булгаковедении. Или вы имеете в виду «Мастера и Маргариту»? Где, насколько я помню, аллеи в основном в парке на Патриарших, и они, вроде бы, не темные, а вполне обычные.

Он молчал. Жарко ему было. Невыносимо жарко. Его новая, серая водолазка вдруг стала колючей и тесной.

— Альберт, — ее голос снова стал мягким, почти жалостливым. — Зачем? Ну зачем это вот все? Подставная подруга с затоплением? Заучивание фамилий писателей? Вы потратили кучу времени, денег, нервов на этот... этот спектакль. Чтобы я пригласила вас на кофе? Так мог бы просто позвонить и сказать: «Елена, давайте выпьем кофе». Я бы, возможно, даже согласилась. После торта с Пушкиным и лошади в подарок мне уже не страшно.

Он смотрел на нее, и внутри у него все обрушилось. Его гениальный план, его победа, его «дипломатия» — все рассыпалось в прах за две минуты. Она снова все видела. Все знала.

— Я думал... — он попытался найти слова, но нашел только пустоту. — Я думал, нужно быть... умным. Начитанным.

— Быть собой — недостаточно? — спросила она, и в ее голосе не было насмешки. Была усталость. — Ну, тем, кто вы есть. Грубым, прямым, неуклюжим, но... честным. Тот вечер с тортом был в тысячу раз лучше, чем этот дурацкий спектакль с Буниным, которого вы не читали.

Он поднял на нее глаза. В ее взгляде он снова увидел не презрение, а то самое странное, непонятное участие, которое обжигало сильнее любой насмешки.