— Иди сюда, — притягивает меня к себе, обнимает за талию, заставляя прижаться к его плечу.

Ладно. Фильм идёт чуть больше часа. Не знаю как, но, думаю, смогу объяснить простой начальству. Выхода всё равно нет.

Я смотрю кино, а он смотрит на меня. Пытливо изучает лицо, шею, волосы. Чувствую себя бактерией под микроскопом. Стараюсь не замечать, абстрагироваться, сделать вид, что фильм, который я видела уже миллион раз, очень захватывает, и что это в порядке вещей — во время смены сидеть в пустом VIP-зале кинотеатра, окружённой мужчинами с оружием.

На экране кадр с клубникой.

Неосознанно сглатываю.

Клубника в магазинах зимой — как слитки золота в банке.

Акмаль, изучающий моё лицо, не пропускает это. Отворачивается от меня только на минуту, чтобы подозвать одного из своих псов и тихо что-то сказать.

Кадры на экране не успевают смениться, как на столик перед диваном ставят вазочку с ягодами.

Соблазняет меня клубникой?

У него получается.

Ягода сочная, сладкая, ароматная. Сказочно вкусная.

Акмаль не сводит глаз с моих губ, когда я жую. Следит за клубничным соком, который скатывается по нижней губе.

Ухватив меня за шею одной рукой, вгрызается голодным поцелуем. Шарит языком у меня во рту, наполняет своим вкусом и запахом.

Внезапно начинает кашлять.

— Чёрт, я забыл, — улыбается с безумным, диким взглядом. — У меня аллергия на клубнику. — Произнеся последнее слово, снова впивается в меня поцелуем, глотает его, как перед смертью: уверенно, жадно, размеренно.

— Шутишь? — толкаю его в плечи.

Вижу, что нет.

Первые признаки аллергической реакции уже налицо: нарастающая одышка, кашель, гиперемия кожи.

— Чемодан мой из скорой принесите! — ору на охрану, что стоит в конце зала.

Несколько парней срываются с места.

Акмаль хрипло смеётся, задыхается, но улыбается.

— Как можно было забыть про аллергию?!

— Ты свела меня с ума, Рита.

Кто-то из охраны приносит мой чемодан. Открываю его, надеваю перчатки, провожу быструю оценку состояния, набираю в шприц антигистаминный препарат и глюкокортикостероид.

Но охранник не позволяет ввести иглу своему хозяину: осторожничает, хватает меня за руку и удерживает.

— Пусти, — приказывает Акмаль.

Тот отпускает.

Провожу внутримышечную инъекцию.

Для контроля давления, надеваю на его руку манжету тонометра поверх рукава черной рубашки, чувствую как она обнимает мускул и сильнее сжимает. Акмаль будто соревнуется с прибором, напрягает мышцу.

— Расслабься. — Говорю спокойным голосом, как любому другому пациенту.

Он только усмехается.

Смотрю частоту пульса, оцениваю частоту дыхания.

Дыхание стабилизируется. Давление постепенно восстанавливается. При своевременно оказанной помощи приступ аллергической реакции проходит без осложнений и довольно быстро.

Укладываю прибор в чемодан, закрываю.

— Ты могла дать мне сдохнуть, — с жестокостью и неприязнью к самому себе. Как будто он сам себя ненавидит, как будто готов к смерти в любую минуту. — Даже не представляешь, сколько людей сказали бы тебе спасибо.

— Это моя работа, — отмахиваюсь. Вижу, что ему лучше: профессионализм и привычка спасать разжимают горло, я снова могу дышать и соображать. Не думаю, что его псы позволили бы ему умереть. Но он хочет, чтобы я чувствовала себя особенной, важной, причастной к его спасению.

Акмалю приносят бутылку воды. Он наливает её в бокал и делает несколько глотков, чтобы смочить горло.

Запустив руку за мою спину, прижав ладонь к пояснице, он притягивает меня к себе обратно, возвращая на место, как любимую игрушку.

Вторая рука без прелюдий залезает в колготки.

Перехватываю его ладонь, держу, не позволяю себя трогать.

— Эти, смотреть будут? — указываю подбородком в конец зала, на охрану.

Акмаль взмахивает свободной рукой над головой и бандиты покидают зал.

Дёргаюсь, когда его холодные пальцы находят напряжённый бугорок.

Грудь сдавливает тяжёлой плитой возбуждения.

Он красивый. Опасно красивый. Настолько, что можно тронуться умом только от того, что он трогает меня между ног.

— Смотри кино, — приказывает, кивнув в сторону экрана, не отнимая руки от промежности.

— Я хочу смотреть на тебя, — перечу, нагло впиваясь взглядом в его губы. До безумства хочу ощущать их на нежной коже вместо пальцев.

Но Акмаль не из той категории мужчин, кто будет ублажать женщину оральными ласками.

Он будет трахать по всем канонам — с животной страстью, грубо, несдержанно. Повелевая и властвуя над телом, ломая душу.

Он уже делает это, втыкая в меня пальцы.

Вынимает руку лишь на секунду, чтобы сорвать колготки. Я подаюсь тазом вверх, потом вниз, насаживаясь на его пальцы глубже, наглее. Он замирает, позволяя мне трахать его руку самой. Смазка течёт по коже, до запястья — так много, что мягкая сидушка подо мной начинает темнеть.

— Сними майку, — охрипнув, приказывает, расслабленно откинувшись на спинку дивана с вытянутой рукой.

— Нет, — улыбаюсь, извиваясь в танце похоти и страсти на его руке. Сжимаю стенки влагалища, обхватывая его мокрые пальцы крепче.

— Непослушная, — рычит, с опасной усмешкой.

Резко выдёргивает руку, хватает майку, наматывает ткань на кулак и тянет к себе. Я едва успеваю вдохнуть, как он усаживает меня к себе на колени. Я выгибаюсь, застываю — грудь тяжело вздымается, почти касаясь его лица. Он тянет ткань сильнее, до боли — лямки впиваются в спину, в плечи. Дергает майку вниз, пока грудь не остаётся обнажённой.

Выгибаюсь сильнее, так, что его красивое лицо оказывается между грудями.

— Целуй, — не умоляю, приказываю.

Он пробивает взглядом в глаза, дёргает майку — грубо, до резкой боли на коже. Как хлыстом — за то, что посмела ему указывать. И, о боже, обхватывает правый сосок губами. Целует его, играет языком с твёрдой кнопкой, вытягивает в рот вместе с ореолой — слишком сильно. Двигает головой, закрыв глаза, сосёт, целует, облизывает.

— Ах… — чувствуя на коже его нежные губы, язык, влагу, горячее дыхание, стону едва слышно, закатывая глаза от удовольствия. — Сейчас кончу… — истекая возбуждением на его штаны.

Акмаль отрывает голову от моей груди, смотрит в лицо, чтобы не пропустить.

— Второй, — приказываю увереннее.

С усмешкой припадает к левой груди, чуть склонив голову вбок. Я вижу свой сосок между его губамт, как он дёргает его языком, прикусывает передними зубами. Реально сейчас кончу только от этого.

Я тоже хочу его целовать. Хочу видеть его тело, касаться его, ласкать. Испробовать на вкус. Но мне доступна лишь часть мужской груди, что видна из небрежно расстёгнутого воротника рубашки, крепкая смуглая шея и руки.

Лаская груди поочерёдно, он расстёгивает ремень, освобождает внушительный орган. Вижу его — и живот сводит от страха.

Отпустив сосок, улыбаясь мокрыми покрасневшими губами, парень подхватывает меня за бёдра, поднимает, как штангу, и опускает на член, натягивая, как маленькую перчатку, не по размеру.

Давление между ног усиливается — он заходит внутрь. Сперва только головка, но уже кажется, что разрывает изнутри. Распахнув членом половые губки, врывается в закрытую дверь, немного приподнимает меня и резко опускает вниз, до упора, пока наши лобки не соприкасаются.

В глазах темнеет. Лоно горит огнём, пылает — от боли и ни с чем не сравнимого наслаждения.

— Ах, ах, ах… — стоны сопровождают каждый новый толчок в меня.

Опускаю руки на его предплечья, сжимаю стальные напряжённые мышцы, чувствую под ладонями, как они каменеют каждый раз, когда он поднимает меня и натягивает обратно.

Хочу его. Невыносимо сильно.

Он распирает меня изнутри, лавой возбуждения струится по телу, но я хочу большего. Склоняюсь к его шее. Высунув язык, целиком облизываю. Целую, всасываю его кожу с горьким вкусом одеколона и опасности. Вкусный. Пьянящий.

Сильный, властный бандит глухо и хрипло вздыхает, с наслаждением закатывая глаза.