— Привет, снегурка! — здоровается Андрей.

Я в синем костюме, припорошённом снегом, и правда похожа на Снегурочку.

Закидываю в машину чемодан и остаюсь на улице постоять с мужиками, пока они курят.

— Рит, ты шоколад любишь? — интересуется Санек, округлив щёки от улыбки.

— Люблю.

— А какой?

— Молочный, с фундуком.

— А у меня как раз такой! — заявляет он и сует руку в карман, затем в другой.

— Беги, пока Федя твою шоколадку не подрезал, — смеюсь, вспомнив плитку на кухонном столе в столовой.

Санек срывается с места и поскальзывается. Сердце ёкает: уже представила, как он распластается на снегу. Но парень восстанавливает равновесие и уносится обратно на подстанцию.

— Рит, а Санек наш влюбился, — смеётся Андрей.

— Что ещё в его возрасте делать? Пусть влюбляется.

— Так он в тебя влюбился, — хихикает водитель. — Сама что, не поняла?

— Почему сразу в меня? — оправдываюсь. — У нас Олеся есть, тоже недавно пришла — молодая, красивая! Его ровесница.

— Их вчера в бригаду ставили, вместе со мной катались. Так он всё время только о тебе расспрашивал: какой шоколад любишь, какие цветы тебе нравятся. Так достал Олеську, что она даже к Андреевичу ходила, просила больше их вместе не ставить.

Санек бежит обратно, глаза печальные. Уволок всё-таки Фёдор шоколадку.

За сладостями надо лучше следить, не оставлять на общем столе. Всё, что лежит на общем столе, особенно сладкое и вкусное, сразу превращается в общее. Особенно тортики. Принесёшь парочку в свой день рождения, чтобы угостить коллектив, потом заглянешь на обеде, а тебе даже кусочка не оставили.

Жалко Саньку: он так расстроился, что поник весь. Надеюсь, шоколад был не из дорогих — зарплата фельдшера скорой помощи не рассчитана на изыски.

— Ладно, Сань, не расстраивайся! — подбадриваю парнишку. — Зато Федя чай со сладеньким попьёт. В его возрасте, может, одна радость.

Санек улыбается, но просит Андрея тормознуть у магазина.

Пока едем, пытаюсь вспомнить, когда я сама в кого-то влюблялась.

В школе было. В пацана-хулигана. Но он меня не видел и не замечал — я особо и не гуляла с друзьями после школы. Ноты разучивала, уроки делала, маме в доме престарелых помогала. В школе ничем не выделялась — разве что пятёрками по математике и биологии на контрольных.

В институте какое-то время сходила с ума по преподавателю. А потом познакомилась с Вадимом — и всё, что было до него, перестало существовать. Даже преподаватель стал просто источником знаний, а не привлекательным мужчиной.

Бывший муж был моей единственной любовью. Я и до сих пор люблю. Развод был его решением. Это он не смог. А я хотела жить дальше — с ним.

И ведь знаю, что любовь — это набор гормонов и запахов. Нам об этом в институте тот самый сексуальный преподаватель подробно расписал — но легче от этого не становится. Продолжаю любить бывшего мужа, свято оберегая эту любовь глубоко внутри. Но, так как быть с ним не могу и никогда уже не буду, после работы превращаюсь в суку, используя мужчин как «одноразки» для удовлетворения. Вадим, несмотря на всю его ненависть, был и есть единственным мужчиной в моём сердце. Может, потому что у нас была идеальная семья — такая, о какой мечтают. Было счастье, спокойствие, забота, поддержка и невероятный секс для нас обоих. Он работал, а я после практики осела дома, погрязла в семейном счастье…

— Рит, ты чего? — Санек взволнованно заглядывает в лицо, переживает, поджимает нижнюю губу. — Плачешь?

— Нет, Сань, что ты?! — улыбаюсь. — Зевнула просто. Не выспалась.

Для достоверности снова зеваю, прикрыв рот рукой.

— Магазин! — кричит Андрей с водительского места через окошко.

Санек выскакивает на улицу и бежит со всех ног.

Вызов прилетает:

«Мужчина, 43 года, острые боли в животе».

Ждём Саньку, мысленно поторапливаю. Вдруг там аппендицит или, ещё хуже, перитонит. Ни минуты нельзя терять.

Возвращается, дверь захлопывает.

Андрей по газам давит, мигалку врубает.

Свет, музыка — погнали.

Санька шоколадку протягивает. Довольный, будто мамонта завалил.

— Моя любимая, — улыбаюсь в ответ. — Угадал.

— И чай, — достаёт из кармана железную горячую банку.

Заботливый какой. Повезёт же кому-то.

Не мне точно. Я парнишку даже в плане одноразки не рассматриваю. Девятнадцать лет всего. После девятого ушёл учиться, только выпустился. Молодой совсем. Ничего, дурью немного помается — и попустит.

Влюбился, потому что работаем вместе. Много времени проводим в тесной компании. Рука об руку сталкиваемся с трудностями, вместе радуемся, вместе обедаем. Когда долго работаешь в одной бригаде, люди становятся родными. Это даже не любовь — это принятие человека со всеми его недостатками.

Адрес вызова оказался в частном секторе. Дорога только внизу расчищена, а нужный дом — на самом верху, на сопке. Чтобы подъехать, нужно по льду и снегу вверх подниматься. Машина скорой помощи всё-таки в первую очередь машина, а не летучий корабль.

Все втроём выходим на улицу, оцениваем ситуацию.

— Если с разгона, можно попробовать, — оценивающе разглядывая крутой подъём, покрытый льдом, говорит Андрей.

— Санька, бери чемодан, пешком пойдём, — командую. — Времени на раздумья нет. Там человеку плохо.

— Андрюх, давай, постарайся подъехать. Возможно, госпитализация понадобится, носилки мы сюда не дотащим.

— Так я что, не понимаю, по-твоему?! — обиженно бурчит.

Пробираемся с Санькой наверх. Сапоги полные снега. А под снегом лёд — каждый шаг нога соскальзывает, того и гляди обратно укачуcь. Парнишка позади меня шагает, страхует, в спину подталкивает, придерживает, при этом сам с трудом равновесие держит. Снизу шины визжат, по льду прокручиваются.

— Рит, а что делать, если скорая не может пробраться? — задаётся вопросом Санька.

— МЧС вызывать, — отвечаю, выпуская пар изо рта. — У них техника есть.

— А мы че не вызвали?

— Сань, мы уже на месте. Сейчас пациента осмотрим и по состоянию решим.

— Рит, а ведь многие отказались бы пешком тащиться.

— А ты, Сань, о них не думай. Думай о том, что там человеку плохо.

Парнишка замолкает. Думает, видимо.

Может, уже пожалел, что со мной в бригаду попал. Сидел бы сейчас в тёплой машине, МЧС ждал.

А я не могу так. Там помощь нужна. Может, жизнь на волоске висит, а мы будем сейчас о сухости носков беспокоиться? И нельзя так, как я. Потому что если мы заболеем, то на остальные вызовы ехать будет некому. Люди будут ждать скорую дольше, пока бригада освободится.

Ну не могу я по-другому.

— Давай, Санёк, немного осталось! — смеюсь. — Мы же скорая! Мы круче МЧСников!

Поднимаемся. У ворот нас уже ждут — значит, дело дрянь.

Жена больного в старой дублёнке поверх халата, без шапки, в валенках на голую ногу. Щёки краснющие, глаза заплаканные, испуганные. Видит нас — и надеждой озаряется.

А сейчас бы сидели там, в машине.

— Спасибо, родненькие, что приехали, — торопится, в дом бежит, двери перед нами открывает. — Там Витька мой, супруг, совсем плохо ему.

Заходим за ней в комнату. Снег с сапог на пол падает.

Пациент на кровати, согнувшись в позе эмбриона, за живот держится.

Плохо. Очень плохо.

Санька измеряет давление, пульс, сатурацию, докладывает показатели. Прослушивает лёгкие. Моих указаний не ждёт — знает порядок. Как-то даже вырос за это время, пока меня не было.

Показатели относительно стабильные.

Надеваю перчатки, прошу мужчину лечь на спину, аккуратно провожу поверхностную и глубокую пальпацию живота. Пациент стонет, напрягается, жмурится.

Симптомы сомнительные. В типичную картину аппендицита не укладываются.

На перитонит похоже, но что-то смущает.

— Стул когда в последний раз был? Кровь, чёрный цвет, запоры были? — собираю анамнез.

Санька всё фиксирует, записывает.

Жена пациента ему паспорт и полис подсовывает, без напоминаний и просьб.