Валя подъезжает к самому подъезду по запаркованной дворовой территории. Покидаю карету под его эмоциональные рассуждения о халатности жильцов дома: скорая кое-как проехала, а если будет пожар, то все сгорят, потому что пожарная машина в разы больше и не подъедет при всём желании.

Только первый вызов, а Валентин уже надоел. Я тоже понимаю, что так нельзя — всегда должен быть проезд к домам для экстренных служб. Но людям-то что делать? Парковаться в другом районе? Тут вопросы к администрации города, почему не сделают больше парковок?

Держу мысли при себе — иначе этот разговор будет длиться до конца смены. А так как я сегодня на сутках, то это целый день и ночь в компании водителя.

В квартиру меня впускает молодая женщина, примерно моя ровесница. Но из-за того что слишком боится приближающейся старости, выглядит куда хуже. Иногда попытки растянуть молодость оборачиваются трагедией и портят облик. Особенно когда у женщин не хватает средств на дорогие процедуры в хороших клиниках и они идут туда, где подешевле.

Так и сейчас, передо мной стоит женщина в леопардовом халате, с ярко-чёрными блестящими волосами, с густыми и неестественно длинными ресницами — как будто у куклы оторвали пластмассовые толстые и ей наклеили. Губы — ужас просто: неровные, с комками геля внутри. Брови — татуаж, тоже не самый лучший: ни цвет, ни форма не подходят, ещё и криво сделанные.

— Кому плохо? — спрашиваю. Я здесь не для советов о внешности. Поэтому быстро переключаю внимание и собираюсь внутренне.

— Дочке, она в комнате. Вы обувь-то снимайте, чай не в бомжатник пришли! — не впускает меня дальше прихожей, воинственно преградив путь. — Я полы только вчера помыла.

У нас говорят, что если в доме, куда вызвали помощь, требуют разуться, значит, помощь там и не нужна. Когда человеку реально плохо, нас встречают стоя у подъезда или у ворот, поторапливают, не смотрят на отпечатки грязи на дорогих коврах. А тут…

— Я не имею права разуваться — это устав, — строго, без лишних эмоций.

— На улице грязь! У вас все сапоги в снегу! Я вас не пущу в обуви. Вы в приличную квартиру пришли, а не к наркоманам. Так что разуйтесь, — не отступает женщина.

— Я сейчас развернусь и уйду. Укажу в карте вызова, что вы препятствуете оказанию помощи, — так же спокойно, но заметно повысив голос.

Правда, уеду. Ну не силой же мне ломиться в квартиру!

А вдруг там на самом деле помощь требуется? Уеду, а потом прилетит вызов на констатацию.

— А-а-а-а! — доносится истошный женский вопль из комнаты.

Я знаю, в каких моментах девушки так кричат. Толкаю плечом женщину, бегу на крики. Мороз по позвоночнику струится. Хоть бы не то, о чём я думаю!

— Я на вас жалобу напишу! Вы же мне тут всё затопали! — бежит следом ненормальная.

В комнате на кровати лежит совсем юная девушка, слегка полноватая, светловолосая, с круглыми щечками. Лицо такое детское, заплаканное, измученное. В глазах — потеря интереса к жизни, потухший взгляд, говорящий о том, что пациентка готова умереть.

Только не в мою смену!

Чемодан на пол. Откидываю в сторону одеяло, ошарашенно впиваюсь взглядом в лужу крови на простыне. Слишком много для месячных. Кровотечение, которое немедленно нужно остановить. Но помимо этого у девушки напряжённый, «каменный» беременный живот.

Новая схватка. Она прижимает руки к животу и истошно орёт.

Я теряюсь. На несколько секунд, но кажется — на целую вечность. Я ни разу не принимала роды. В моей практике такого ещё не было — всегда успевали довезти рожениц до роддома.

Готовлю медикаменты, измеряю давление, пульс, сетурацию.

Надеваю перчатки, задираю вверх платье, пропитанное кровью, пальпирую живот. Он каменный, не расслабляется. По размеру — месяцев на шесть.

— Какой срок беременности? — спрашиваю, снимая с девушки мокрые от крови трусы.

— Шестой, — хрипит та, найдя в себе силы.

— Чем вызваны преждевременные роды? Акушер ставил угрозу беременности? — стараюсь не напугать её интонацией, хотя саму до дрожи шарашит.

Если я не смогу, то и молодая мама, и ребёнок погибнут.

«Нужно смочь, Рита!» — хлещу себя по щекам мысленно.

Девушка смотрит на женщину, с болью и диким страхом, отворачивается лицом в подушку и кусает наволочку. Ещё одна схватка. Интервал слишком короткий.

— Ноги в коленях согни, — говорю уверенно. Страшно, но мозг работает.

Ввожу два пальца во влагалище, натыкаюсь на шейку матки. Закрыта. Ни малейшего раскрытия.

При этом организм буквально торопится вытолкнуть плод.

Вытаскиваю руку, сдёргиваю перчатки, бросаю на пол.

Прослушиваю сердцебиение плода через стетоскоп. Слабое.

— Воды отошли? — спрашиваю строго и твердо.

Девчонка кивает.

Ввожу кровоостанавливающие препараты.

Достаю рацию, сообщаю о ситуации, прошу предупредить четвёртый роддом, самый ближайший, чтобы готовились к приёму. При благоприятном раскладе там смогут спасти и мать, и ребёнка. А моя задача на данный момент — не допустить критической кровопотери у пациентки.

— Ну, что с ней? — интересуется мать девушки, услышав о роддоме, моментально изменив настроение.

Я не понимаю: она под чем-то? У неё дочь в крови орёт от боли, а она за чистоту полов беспокоилась.

— Угроза выкидыша, — сообщаю. — Идите, соседей поднимайте — нужно вашу девочку на носилках в машину спустить.

— А вы сами не можете?

Я? Одна? Она издевается?

— Как вы это себе представляете? — терпение на нуле.

— Ну вы же скорая! Вы и несите! При чём тут соседи? Да и нет никого, все на работе!

— Сможешь идти? — спрашиваю у девушки, но сама вижу, что нет.

Схватки прекратились, она немного отдышалась.

— Мне мама таблетки дала… для прерывания беременности, — признаётся.

Бросаю на женщину уничтожающий взгляд.

— Какие таблетки? Название!

— Не помню я! Мне врач посоветовал — косметолог. Я к ней уже два года хожу губы делать. Ну а что вы так смотрите? Мне всего 32! Какая я бабушка?! Я эту родила в пятнадцать, только жить начала, а она мне в подоле принесла! И скрывала всё это время! Если бы сразу сказала, сразу бы от ребёнка избавились.

Пиздец. Ну просто пиздец.

Сочувственно смотрю на девушку.

Она уже теряет сознание.

Мне разорваться? Не могу от неё отойти, а нужно бежать за носилками и искать тех, кто поможет спустить пациентку.

— Лучше быть молодой бабушкой, чем вообще без детей! — рычу ей в лицо. — Дура! Твоя дочь сейчас умрёт! Беги в машину за носилками! Живо! — ору не своим голосом.

Опять будут проверки, жалобы, разбирательства. Да за одни такие слова могут нахлобучить.

Мамаша, видимо, только такой тон и понимает: срывается из квартиры, бежит прямо в халате на улицу.

Для контроля измеряю давление пациентки.

Падает.

Черт! Где же мамаша с помощью?!

Женщина возвращается с каким-то мужчиной, который держит носилки. Мужчина один. Хотя бы что-то.

Раскладываю носилки.

Мужчина помогает переместить девушку.

— Помогите! — ору на мать.

Та надевает куртку, берётся за один край носилок. Но не может поднять — сил не хватает.

Зажимаю ручку чемодана в одной руке, второй помогаю поднять носилки. Хорошо, что третий этаж — не последний.

Втроём спускаемся по лестнице. Носилки больно давят на руку до онемения. Пальцев, сжимающих ручку чемодана, уже не чувствую.

Грузим девушку в машину. Сразу закрываю дверь, подключаю её к монитору витальных функций, ввожу капельницу с физраствором для восполнения объёма циркулирующей крови. Надеваю на девчонку маску с подачей кислорода.

Замечаю, что мы стоим на месте.

Стучу в окошко, разделяющее салон от водителя:

— Валя, чё стоим?

— Да олень какой-то проезд перегородил, не отъезжает!

— Иди разбирайся! — кричу на него.

Каждая минута на счету. Девушка теряет сознание.

— Нет, маленькая, не смей! — сую ей под нос ватку с аммиаком. — Держись, немного осталось!