Накатывало отчаяние…
Я снова и снова представляла себе Золотова, потом его хищную улыбку и мерзкие губы, которые я не хочу. Формально меня никто, конечно, не трогал. Золотов ни разу не пришел, что было благом, конечно, но… и проклятием. Будто он специально ждет. Как с контролируемым оргазмом, чтобы в конце, когда ты себя отпустишь, это было по-настоящему мощно.
Мне стало казаться, будто я ничего не решаю — тогда стены давили еще сильнее.
Но!
Мое состояние, которое я ловила все эти долгие часы, ни в какое сравнение не идет с тем, что со мной было, когда дверь снова открылась.
— Ну вот и все. Твой вечер, — говорит Настя.
Я смотрю на нее и не понимаю. Слова такие простые, вроде как должна — нет, пустота. Не улавливаю. В голову будто набили пуха, как в тряпичную куклу.
Сижу. Подтянув колени к груди, подперев голову рукой. Смотрю на нее и надеюсь, что сейчас проснусь.
Так не может быть. Так не может! Сука! Быть! На самом деле! Так не бывает! Это все сюжет странных и очень жестоких драм про каких-нибудь женщин, которых похитил психопат и держит в комнате где-нибудь под землей. Но никак не про меня! Потому что на самом деле, всего этого не существует в принципе. Не может…
На глазах появляются слезы. Я кусаю губу до крови, мне больно, но все, чего я добилась — силуэт Насти расползается из-за гребаной соли.
Она хмыкает.
— Ты можешь устроить сцену. Я буду совсем не против понаблюдать за ней, это весьма неплохо. Весело, можно сказать.
Всхлипываю.
— Но потом я позову охранника, он затащит тебя в ванную, сдерет твои шмотки и помоет. Сам. Что ты выбираешь?
Это выбор без выбора, увы.
Это выбор без выбора.
***
Все происходило и нарастало слишком быстро. После душа меня встретил визажист и парикмахер. Они сделали укладку, потом макияж, а потом Настя выбрала мне платье.
Обычные действия, правда? Только в данных обстоятельствах они были окрашены особо жестоким цинизмом и грязью. Тебя как будто действительно намывают, как питомца. Лошадь. Чтобы предстала она перед хозяином в прекрасном виде.
И ты ничего не решаешь…
А я и не решала ничего. Ни укладки, ни макияж, ни уродливое платье с огромным вырезом на груди и юбкой, больше похожей на пояс. Потом пришел высоченный, лысый охранник с мордой «кирпичом», схватил меня за руку и потащил из дома.
Дорогу я узнала сразу. В клуб. Стало страшно, что меня выставят напоказ, но вокруг было тихо. Пусть внутрь меня вели через служебный вход, даже у главного никого не было.
Дальше коридоры. Я их тоже узнала, наверно, но больше на подсознании. У меня так сердце колотится, как, скорее всего, колотилось сердце у всех, кого вели на казнь.
В целом, меня туда и тащат. На аркане, быстро, четко. Ноги заплетаются, периодически я спотыкаюсь и почти падаю, но крепкая рука не дает. Поддерживает. Не ломает.
Меня заводят в гримерку, где никого нет. Зеркало, туалетный столик, косметика. Пахнет дешевыми духами, а дверь за спиной закрывается. Я вздрагиваю, а когда перевожу глаза на свое отражение, хочется взывать. Несмотря на весь стресс, я выгляжу слишком привлекательно. В платье, которое ничего не привлекает, еще и вульгарно, но только для себя самой. Для него, скорее всего, буду выглядеть замечательно. Прямиком из влажных снов.
— Если честно, я даже волнуюсь…
Вдруг раздается голос, от которого я подпрыгиваю и резко оборачиваю.
Разумеется, я сразу его узнаю. Голос, в смысле.
Золотов сидит в кресле, сложа ногу на ногу. Руки свободно раскинуты по подлокотникам, взгляд — хищный. Он медленно подносит к губам стакан с виски — конечно, это виски, — делает глоток, а потом вдруг говорит.
— Знаешь… я в детстве безумно любил историю.
Мне плевать.
— С особенным увлечением я изучал информацию про войны. Например, мне нравилось оружие. Стратегия — вообще стало вторым моим отражением. А еще мне хотелось понять… как маленькая страна смогла поставить на колени почти весь мир. Загадка, правда?
Мне плевать.
Золотов усмехается, снова делает глоток, а потом склоняет голову вбок.
— Мое увлечение не носило какой-то извращенный характер. Я гордился победой, которую считал своей. Все эти ужасы… меня тоже не вдохновляли. Я просто был ребенком.
Зачем ты это говоришь?! Мне насрать!!!
Роняю брови на глаза. Пауза затягивается, и я, пожалуй, должна была бы что-то сказать? Он ведь явно чего-то от меня ждет. Чего?! Что ты хочешь услышать? Кроме «пошел ты»!
— Думаешь, я к тебе начну испытывать сочувствие? — шепчу тихо, — Или проникнусь симпатией?
Взгляд Золотова тяжелеет.
— А разве тебе не нравится весь этот около душевный треп? Или просто Ермолаев настолько богат, что его треп слушать тебе интересно, а мой не вызывает отклика?
Охренеть.
Серьезно?!
Мне хочется прыснуть со смеха. Вот что? Считаешь, что он меня смог заинтересовать так?
— Хочешь быть на него похожим?
— Осторожней.
— Разберись, Золотов, в тезисах. Я то ли падка на деньги, то ли на душевные разговоры. Вместе это обычно не встречается.
— Вот и я о том же.
Он издает смешок, а потом плавно встает.
Черт.
Может быть, мне стоило бы заткнуться и использовать не этот рефлекс. Не бей. Замри. Да… лучше было бы притвориться мертвой, а не кусать.
Когда он подходит, я четко понимаю, что не вывезу драки. Это было глупо.
Прикусываю губу и опускаю глаза.
Черт-черт-черт!
— Ты боишься меня? — тихо спрашивает он.
Заткнись…
Я молчу. Прикрыв глаза, молчу. И даже удается удержаться и не отскочить, как ошпаренной, в сторону, когда он касается моего плеча.
Пальцы внезапно сильно вонзаются в кожу, а потом он резко тянет меня на себя. Гадкие губы делают это. Вонзаются в поцелуе, каждую секунду которого я хочу умереть.
Упираю руки в грудь, пытаюсь вырваться, но капкан похож на сталь. Я не могу пошевелиться. Ничего не могу против, даже когда его ладони сжимают мои ягодицы и буквально вбивают в себя.
Господи…
Нет-нет-нет…
Задыхаюсь. От отвращения, от боли, от отвратительной беспомощности! Ты не человек. Ты ничего не решаешь. Ты — ничтожество, у которого все забрали. Прическа? Макияж? Одежда? Свобода.
Ты — ничего не стоишь…
Так же резко, как все началось, все прекращается. Золотов упирается мне в голову своей. Дышит тяжело и часто. Говорить о том, что я ощущаю его стояк боком… не хочется, но я ощущаю.
Кожа горит.
В тех местах, где он меня касался, появляются волдыри. Их хочется содрать. Вместе с кожей в целом.
— Понимаешь ли ты, как тебе повезло?
— Пожалуйста… отпусти меня, Даня. Что ты творишь?..
— Думаю, нет, — усмехается он, снова сжимая мои ягодицы, — Ты могла попасть в лапы настоящих садистов. Они могли бы затолкать тебя в какой-нибудь… не знаю, бункер? Ты бы жила с несколькими десятками похожих на тебя телок. Спала бы на грязном полу. Тебя морили бы голодом, обкалывали наркотой до состояния, когда ты не узнаешь непросто… кого-то там, себя саму. Тебя бы били, истязали, унижали. Насиловали. Может быть, по десять? Двадцать? Тридцать мужиков в день. Ты бы…
— Зачем ты мне это рассказываешь?! — выдыхаю, от страха вонзившись в свои ребра до синяков, — Заткнись, я не хочу…
— Потому что я был с тобой добр. Я был с тобой… нежен и заботлив. Ты живешь в моем доме, в моей спальне, а не в подвале обоссаном. Ешь, спишь и пьешь хорошую еду. И к тебе не приходило ни одного мужика. Не то что десять или двадцать. Разве нет?
— Это… по-твоему, доброта?! Ты меня похитил…
— И что? У тебя все хорошо, дорогая. А может стать очень плохо. Представь себе только на мгновение… вдруг что-то похожее существует не в параллельной вселенной, не «где-то» там, а здесь. Рядом с тобой…
Я медленно отстраняюсь, а он мне позволяет. Улыбка на губах становится безумной.
— Мне нравится, как ты сопротивляешься, но это может надоесть. Если ты сорвешь сегодняшний вечер, это точно мне надоест. И вдруг… не знаю, я захочу, чтобы тебя разорвали на части? Такое место подошло бы очень хорошо. Ты не находишь?
