— …Насколько нам известно, Дамир Никеевский женат. Интересно, что думает его супруга по поводу этого жгучего перформанса? Или она уже бывшая жена?

Хмыкаю.

Его жена хочет вспомнить, какая, сука, вилка нужна для устриц…

Отворачиваюсь и снова смотрю на приборы, но почти сразу сдаюсь.

— Нет, я точно не вспомню. Мне нужна помощь…

В столовой тишина. Наверно, они за меня все-таки переживают? По крайней мере, я чувствую волнение, и от него тепло. Не неприятно или мерзко, а тепло.

Поднимаю глаза на людей, которых знаю так мало… черт, почему они понимают, что такое увидеть — это потенциальный удар, а мой «родной супруг» так этого и не понял? Позволил спустить в унитаз наш брак? Почему? Ай, ладно. Вопрос философский… не хочу вести эти бесполезные разговоры…

Слабо улыбаюсь.

— Все, правда, нормально. Я знаю, что он с ней… кхм, спутался? — хочу сказать, что трахался, но я же в приличном обществе, — В общем, я все это знаю. Для меня не открытие, разве что публичность? Хотя тоже сомнительно. Почти месяц прошел, я думала, он начнет раньше. А теперь… если вы не против, можем закрыть эту тему? Помогите мне с вилкой, пожалуйста…

Кирилл мягко касается ножки нужной. Точно! Она похожа на ложечку, имеет четыре коротких зубчика. Точно! Надо запомнить…

Внезапное открытие личной жизни моего фактически бывшего мужа немного портит вечер, конечно, но беседа снова возобновляется. И слава богу. Одна я сижу и молча смотрю на Финский залив, к которому меня сильно тянет.

А еще я пытаюсь разобраться.

Что чувствую? Должно же быть больно. Должно, но мне не больно. Что это означает?

Когда мы расходимся, я еще долго думаю об этом, лежа в своей постели и глядя в потолок. В конце концов, сон не идет, а прибой все-таки перетягивает меня на свою «темную сторону». Тихонько выхожу из дома, запихиваю ноги в высокие резиновые сапоги, которые Женя выдала мне, если вдруг я захочу прогуляться с утра. Ну, чтобы не намочить ноги холодной росой. Хотя, может быть, она знала, что я окажусь здесь уже ночью.

В Питере они, кстати, уже белые. Когда я выходила из спальни, рассвет собирался на горизонте, хотя на часах всего-то половина третьего! Потрясающе… завороженно смотрю перед собой, в наушниках Комната культуры и Женя Трофимов поет про первую любовь. Видите? Я искренне пытаюсь вытащить из себя какие-то чувства, потому что это внезапно страшно ощущать штиль там, где раньше было так много. Но ничего. Ничего нет… я даже не помню Дамира. Даже прошлого. Будто вся та грязь стерла все, включая хорошее, светлое прошлое.

Просто белое пятно. Ничего, кроме белого пятна…

Знаете, о чем я сейчас больше думаю? Что его мать узнает о его гульках, а мне не придется выслушивать ее причитания. Нет, так слишком грубо. Мне просто не придется это с ней обсуждать. Все шишки попадут на Дамира. Он будет разбираться, но не я. Новый телефон — это прекрасно…

Внезапно ощущаю рядом с собой тепло и резко поворачиваю голову, а потом буквально подпрыгиваю до самого неба. Чуть не валюсь в журчащую воду! И если бы не знакомые руки с узорами, точно полетела бы в грязь лицом…

Но нет. Кирилл сильный. И ловкий. И вообще… ой, девочки… без футболки… я почти носом утыкаюсь ему в грудь. Там тоже есть татуировки, которые, к моей досаде, скрывает небрежно наброшенная на плечи кофта на молнии.

Блядская. Кофта. На. Молнии.

Поднимаю глаза медленно, красная вся. Горячая. Он слегка улыбается, а потом глаз прищуривает от дыма сигареты, зажатой между губ.

Этих чертовых губ…

Он делает тугую затяжку, убирает сигарету и вместе с дымом что-то говорит. А я пошевелиться не могу. И кто сказал, что в костюме он был потрясающим?! Или в неформальной одежде?! Лучше, чем сейчас… я его еще не видела.

Боже…

Аж коленки подгибаются.

Какой же он красивый. Какой он…

Часто моргаю, когда понимаю, что слишком долго молчу и его разглядываю. Дурная! Резко вынимаю наушники и переспрашиваю.

— Что?

Он улыбается. Я уверена, что видит мою реакцию на себя, и ему это льстит. Да ладно, и мне льстило, что я — единственная женщина, которую он привел к своим друзьям. Ну, не он привел, а… короче, вы поняли. И я его понимаю. Каждый человек влюблен в себя и влюблен во все эти реакции на свою персону, во внимание. Это нормально. Главное, не перебарщивать, конечно, но это нормально…

— Говорю, прости, что напугал, — хрипло отвечает, — Увидел, что ты вышла и…

Замолкает, недоговорив фразу. Да, слышится она странно, но опять. Мне нравится.

Улыбаюсь и решаю поддеть его, поиграться…

— Ты за мной следишь?

Кирилл издает тихий смешок, отпускает меня и отходит на шаг. Так без него холодно стало…

— Случайно вышло, я не спал. Решил, что ты можешь замерзнуть и… вот.

Он показывает плед в своих руках, потом расправляет его и набрасывает мне на плечи.

А я… боже, я с головы до пят в мурашках.

Плохой человек? Вы, верно, шутите, господа…

— Ты в порядке? — спрашивает он после того, как понимает — я не смогу ничего ответить.

Опять он это делает… заполняет неловкие паузы, отвлекает меня от смущения, перенаправляет, не акцентирует. Видно сразу, взрослый мужчина, который понимает… или дело не в возрасте, а в желании понять?..

— Да, — отвечаю тихо, кутаясь поглубже в плед, — Спасибо.

— Не за что.

Мы замолкаем. Он переводит взгляд в сторону горизонта, а я стараюсь сделать то же самое, но не могу отвести от него своего внимания. Такой красивый, такой… земной. При этом такой… небесный.

— Ты пришел, потому что думал, что я тут рыдаю? — вдруг спрашиваю, Кирилл бросает на меня взгляд и жмет плечами.

Интересно, ему не нравится говорить на эту тему? А мне? Понравилось бы? Нет…

Такие мысли становятся внезапным откровением. Когда я чувствую неожиданную, но дико жгучую ревность — это любопытно, конечно… даже так?

Ладно, потом, а сейчас надо объяснить? После новостей я притихла. Наверно, он думает, что я схожу с ума от боли по бывшему. А я не хочу, чтобы он так думал.

— Я пыталась понять, что чувствую.

— И как?

Кирилл отвечает слишком быстро, чтобы мне и дальше казалось, что ему все равно.

Улыбаюсь от еще одного, внезапного открытия. Убираю прядь волос за ухо и пару раз киваю.

— Ничего.

— Ничего?

— Странно, согласна. Похоже, когда он меня ударил, то выбил остаток мертвой близости.

Взгляд моего Воланда становится тверже и… злее… а я улыбаюсь. Шире. И упрямо смотрю ему в глаза, чтобы он не думал там всякое.

— А ты?

— Что я? Мне на этого обмудка насрать.

Не говорит, а рычит. Ага, конечно… насрать ему.

Прикусываю губу на мгновение, а потом протягиваю с явным весельем в голосе.

— Я имела в виду не это.

Кирилл хмурится.

— Ты знаешь про мою личную жизнь. Что с твоей?

— Ц-ц-ц…

— Что? — смеюсь и делаю к нему шаг, — Твои друзья сказали, что не видели тебя с женщиной. Почему?

Опустив на меня устало-саркастичный взгляд, который я отбиваю задорным подергиванием бровок, мой Воланд все-таки смягчается. Слышу его густой, низкий смех, потом ловлю его взгляд. А в нем явное нежелание обсуждать эту тему, но…

— Потому что я не вожу своих женщин к своим друзьям.

Эй, что?!

Теперь хмурюсь я. И да, это неприятно. Что значит «своих женщин»?! У него кто-то есть?!

Слишком поздно я понимаю, что и он со мной играет тоже. Проверяет реакции, прощупывают почву. Ну, судя по хитрой ухмылке, конечно же…

Кирилл медленно наклоняется ко мне и шепчет.

— У меня нет женщины, которую я мог бы привести к друзьям, Катерина, и ее нет очень давно.

— А кто есть?

— Есть содержанки.

— Во… множественном числе?

— Да. Их три.

— Зачем тебе три?

— Чтобы скучно не было.

Заливаюсь краской от двойного дна его слов, а еще от ревности, которая до сих пор меня шпарит. Нет, я не рассчитывала, что он тут монахом ходит, целибат держит, и хорошо, наверно, что хоть такой женщины нет, но… я все равно чувствую легкое разочарование, которое показывать не хочу. Отвожу взгляд на линию горизонта и как бы невзначай спрашиваю.