— Боже, — роняю я.
У меня перехватывает дыхание, и я с силой прикусываю губу.
— Он… — Осекаюсь и сглатываю. — Он что, реально всю ночь тут... Вот так?
— Ага, — тихо отвечает Ульянка. — Я его гнала. Честно. Говорю: "Иди домой, Ермолов, сама справлюсь. Тебе позвоню, всё сообщу..." Какое там! — Уля криво улыбается. — Сел в это кресло и сказал, как отрезал: "Не уйду. И точка!". А с ним попробуй поспорь...
— Это точно, — с грустью усмехаюсь я, и отворачиваюсь к стене — глаза начинает щипать от слёз.
— Уль… — шепчу. — Вот что мне делать?.. А? Ну, скажи мне... У меня сердце рвётся на куски... Я так люблю его. — Признаюсь я сестре и себе наконец тоже. — Но...Я же знаю из какого он мира. Помню твой опыт, твою боль... Я тоже боюсь обжечься. Безумно боюсь.
Сестра долго смотрит на меня, затем вздыхает и садится на край кровати. Кладёт ладонь мне на плечо.
— Мир, — мягко улыбается она. — Ну, скажи, ты правда ничего не понимаешь? Ты же такая у меня умница. Ну, ведь то что было у меня и то, что сейчас у тебя — это совсем разные вещи. И тот мажорный придурок и твой Рома Ермолов — это разные планеты. Какое там — галактики. Слушай, ну я же вижу... Я всё вижу — и как он тебя любит, и как горит тобой. И тебя я насквозь тоже вижу. Ну, разные миры, что с того. Самые лучшие сказки о героях из разных миров, разве нет? О бедных золушках и богатых принцах! И в итоге что? Они жили долго и счастливо. Разве не так?
— Так, — глухо отвечаю. — Именно так...
— Только ты поверить в это никак не можешь, — сестра качает головой. — Всё думаешь, что такого не бывает...
Молчу.
— Слушай, он так переживал, — продолжает Уля и бросает на спящего Рому короткий взгляд. — Реально. Не показушно. Когда ты не приходила в себя... Господи, да ты бы видела его — бледного, мрачного, испуганного даже! Он тебя полночи за руку держал тебя!
Сердце болезненно сжимается.
— Не надо, — прошу я. — Пожалуйста. Мне и так хреново...
— Ладно, ладно, — сразу сдаётся сестра. — Я просто… констатирую факт.
Мы замолкаем.
Тишина снова накрывает комнату. Слышно только его дыхание...
Украдкой снова смотрю на него... Так хочется его обнять, аж руки дрожат.
— Подумай, о чём вам стоит поговорить, когда он проснётся, — целуя меня в лоб, шепчет сестра. — А пока сама отдыхай.
Киваю. Уля поднимается с кровати.
— Я буду на кухне. Сегодня взяла оплачиваемый отгул. Если что — зови.
Снова киваю, и Уля выходит, осторожно прикрывая дверь.
Мы остаёмся вдвоём.
Я и он. Несколько секунд просто смотрю на него, затем прикрываю глаза. Голова слегка кружится, но терпимо.
Рома вдруг шевелится. Едва уловимое движение головой. Он приоткрывает глаза, моргает. Потом... Переводит взгляд в сторону и видит меня.
— Мира, — почти шепотом роняет он. Голос его хриплый, сонный…
И сразу всё напряжение мигом возвращается к нему. Он поднимается с места так быстро, что кресло скрипит.
Идёт ко мне....
— Ты… — он подходит ко мне, садится на кровать и вцепляется в мое лицо обеспокоенным взглядом зеленых глаз. — Господи, ты как, Одинцова?
— Жива, — тихо отвечаю с мягкой улыбкой. — Как видишь. Благодаря тебе...
Роняю я и чувствую, как от слёз жжёт глаза. Не могу удержать их, и через секунду по моим щекам уже струятся горячие потоки.
— Прости меня...
— Господи, да за что, — Рома притягивает меня к себе и бережно сжимает в крепких, согревающих объятиях.
Объятиях, дающих мне силу, дающих мне спокойствие, нежность... Любовь. Весь мир.
Не могу перестать плакать. Всхлипываю, прижимаюсь к его твердой как скала груди и всё говорю, говорю, говорю... Всё о своих чувствах и переживаниях, о нас... Обо всём.
Рома прижимает меня к себе. Целует в лоб, в мокрые от слезы щеки, губы. Снова обнимает, щекой прижимается к моей макушке.
— Я так боюсь, что твоя семья будет против... И всё вокруг тоже.
— Да хоть бы весь мир, — серьезно говорит Рома, отстраняясь на миг. Он касается моего лица, проводит пальцем по скуле, щеке. Пристально вглядывается. — Я никогда никого не любил. Даже толком не влюблялся. И не хочу больше — я нашёл ту, которая для меня. Тебя, Мира. И я обещаю тебе, что ничто и никто для нас с тобой не станет препятствием. Я же уже говорил тебе: ты всё равно станешь моей. Даже, если весь мир будет против...
Он смотрит на меня так серьезно, так... Честно. Мои губы трогает улыбка, Рома подхватывает её. А затем сколняется ко мне и целует. В груди расцветает что-то воздушно-зефирное, и я понимаю, что это и есть настоящее счастье. Но я ещё не знаю, что нас ждёт впереди...
Что ждёт впереди меня.
Правда, о которой я даже не могла догадываться...
34
Рома
Целую её, и весь мир срывается с петель.
Плевать на то, что дверь в кабинет не закрыта, на то, что нас могут услышать. И на то, что боюсь, что у меня окончательно к чертям сорвёт чердак, и уже будет очень сложно прийти в себя.
Есть только Мира. Здесь. Сейчас. Со мной...
Её губы настолько тёплые и мягкие... Настолько живые, настолько настоящие. Ч-чёрт... Это же просто улёт, какая она. Какая она вся — от сияющих глаз и искренней улыбки до трепета её хрупкой фигурки в моих руках...
Как долго она мне снилась... Как часто мелькала в мыслях, заставляя мучиться бессонницей. Но, чёрт возьми, это всё сейчас происходящее даже рядом не стояло с той фантазией, которую я гонял по ночам, лёжа и злясь на себя.
Сжимаю пальцы на её униформе — сдернуть бы её к чёрту... И удерживаю Миру крепко так, будто боюсь уронить. Кажется, что если не сожму её сильнее, она выскользнет и исчезнет. Внутри всё пылает. От сжимающего внутренности пламени, от острой нежности к этой упрямой колючке, к девчонке этой непокорной...
А она... Сначала теряется, замирает, а потом... отвечает.
И всё-ё.
Чёрт... Меня окончательно выносит!
Как только её пальцы оказываются в моих волосах — меня накрывает волной. Не удерживаю глухой стон, целую глубже, отчаяннее. Хочу сказать ей всё разом: что она нужна мне, что я давно пропал, что без неё — ничего. Ничего не было и больше не будет.
Когда она отстраняется, мне в грудь будто молотом ударяют.
— Что ты, блин, делаешь, Ермолов?.. — хрипло. — Зачем?..
Смотрю на неё — и вижу то же, что чувствую сам. Пульсацию эмоций. Тягу. Страх. Желание. Любовь. Да, чёрт возьми, любовь....
— За тем, что хватит, ясно? — вырывается у меня. — Хватит этой хренью заниматься — я устал притворяться. Ты мне нужна. Не могу без тебя, Мира. Не могу.
— Даже если и так, я не...
— Не ври, — тут же осекаю её, злясь. — Ты думаешь, что я слепой идиот? Я же всё вижу, Одинцова. Вижу, как ты смотришь на меня.
— Как я смотрю на тебя?
Злится. Хмурится и отводит взгляд — понимает, о чём я. Её скулы раскраснелись, глаза горят, и в этих глазах все ответы на мои вопросы.
— Так же, КАК и я смотрю на тебя, — припечатываю жестко.
— Это... ничего не изменит, — отвечает она, и это становится последней каплей.
У меня срывает резьбу.
— С чего это нахрен ничего не изменит? — рычу я, но получаю лишь отпор от неё.
Она спорит. Отталкивает. Говорит про деньги, про разные миры, долбанные "круги", про пропасть между нами.
Каждое её слово становится ударом поддых, но я готов сражаться.
Но и Мира не отступает. Она в ярости кричит: про Анапу, какие-то долбанные плацкарты... Припоминает мне "нищебродку". Режет без ножа по живому. Но с этого всё и началось — с нашего противостояния — противостояния представителей разных миров...
Я всё это слушаю, и меня прошивает ярость. Не на неё, а на себя. Это ведь я опустил её ниже плинтуса, я вбил ей в голову, что она хуже меня, потому что я "там" — наверху, а она... И весь этот чёртов мир вместе со мной убеждал и убеждает её, что она хуже, что мы не сможем быть вместе, потому что мы из разных слоёв общества... "Кругов", гори они огнём.
