Снова пытаюсь выкрутиться из его хватки, но куда там...

— Даже не пытайся, — хмыкает Ермолов.

— Хватит меня лапать! — злюсь я, устало обмякая в его руках — бесполезно бороться с этой махиной. — Не ты ли утверждал, что на такую как я в жизни не посмотришь? А теперь лапаешь почем зря! Пусти, говорю!

— Может, я передумал, — бросает он слова, от которых я немею.

Он поднимает руку и ненавязчивым движением убирает прядь с моего лица. Кончики его пальцев едва касаются моей скулы, и я вздрагиваю — этот контакт с Ермоловым проходит через меня разрядом тока.

Поднимаю на него удивленный взгляд. Замираю... Шок от происходящего обжигает. Вглядываюсь в лицо Ермолова, пытаясь понять, есть ли в его взгляде насмешка или нет... Ничего не вижу и ничего не понимаю — в зеленых глазах невозможно что-то прочитать, и всё его точеное лицо словно камень.

— Что ты делаешь, Ермолов? — спрашиваю я, и с ужасом отмечаю, что в моем голосе звучит обида. — Думаешь, я куплюсь на твои попытки поиздеваться надо мной?.. Ты для этого приехал?

Он пристально смотрит на меня, изучающе, даже с интересом... Более того, замечаю в его взгляде, пусть и колючее, но тепло и теряюсь ещё больше. Ёжусь от ощущения, что Рома разглядывает меня так, словно вдруг заметил необычную для него вещицу, которая его неожиданно заинтересовала... Вещицу, которую он решил взять в руки, поизучать... Не сломать. Пока.

— Я не собирался издеваться над тобой, Одинцова. — И приехал, чтобы извиниться перед тобой за то, что из-за моего придурочного братца я наехал на тебя сегодня. И в качестве извинения хочу пригласить тебя на Зимнюю кофейную ярмарку-фестиваль.

У меня округляются глаза.

— На ту самую ярмарку, которая пройдет в Выстовочном центре? Но... туда же невозможно попасть — там же билеты стоят, как... Кхм. Дорого.

— Ну, для меня-то это не проблема, — хмыкает Ермолов.

— И правда, — фыркаю. — Тут же я нищебродка, не ты.

— Одинцова, — Ермолов угрожающе смотрит на меня. — Прекращай давай. Мы с тобой решили зарыть топор войны, забыла? И что скажешь по поводу фестиваля? Пойдёшь со мной? Это будет полезно для нас, как специалистов работающих в сфере, связанной с кофе.

— Я... Ну... Мне бы, конечно очень хотелось пойти, — бормочу я, потому что бы туда мне ДЕЙСТВИТЕЛЬНО очень бы хотелось пойти, но... идти туда с Ермоловым, принимая от него дорогущие билеты, хотя и в качестве извинений?! Не слишком ли это?!

— Вот и отлично. Рад, что тебе по душе эта идея. — На губах Ромы расплывается довольная улыбка. — Можно считать, что извинения приняты?

— Ну... Д-да, конечно, — бормочу я смущенно. — Честно говоря, это всё так неожиданно... И вообще никогда бы не подумала, что ты... не такой, как другие мажоры.

У меня вырывается это в один миг, и я тут же прикусываю язык. Густо краснею, понимая, что Ермолов услышал.

Однако Рома лишь мягко усмехается.

— Ты уверена, что я не такой? — Он вдруг наклоняется ко мне так близко, что его губы оказываются в сантиметре от моего уха. Горячее дыхание тут же обжигает мою кожу. — Может, я ещё хуже, чем они. Просто хорошо маскируюсь.

Он выпрямляется, а затем отпускает меня. Кивком указывает на дверь подъезда:

— Иди давай домой, а то замернёшь. Увидимся завтра.

После разворачивается и идёт к своей машине. Смотрю ему вслед, ошарашенно открыв рот. Произошедшее в Ермолове противоречие окончательно сбивает меня с толку... Понимаю, что... ничего не понимаю. Это всё шутка или что вообще?.. Не могу разобраться... Только чувствую, что всё, что сейчас произошло, теперь заставляет моё сердце биться в бешеном и даже опасном для моей жизни ритме.

Рома

На минуту задерживаюсь у дверей ресторана, пока швейцар, расплывшийся в улыбке и приветствиях, принимает моё пальто. Просторный холл сверкает высокими зеркалами в массивных рамах и глянцевым полом, который драят, похоже, каждые полчаса. Едва заметно поджимаю губы: здесь, кажется, даже стены отдают запахом денег. Ресторан принадлежит партнёру отца — отец почти никогда не ужинает в своих, только по большим поводам. Но и здесь без лишних указаний я знаю куда идти, зал "Айтис" — личный фетиш отца. Все оттенки синего по его вкусу: от шелковых обоев до бархатных портьер. Даже мраморные прожилки в столешницах синевато-лазурные. Мои шаги отражаются от стен, прохожу по коридору и изахожу в зал. Кроме нашей семьи тут ещё находятся две малочисленные компании за своими столиками. Музыка играет тихо и ненавязчино, официанты с услужливыми улыбками бегают из стороны в сторону, едва ли не раскланиваясь перед каждым гостем. Как это всё бесит. В нищебродской жизни весомые минусы, но и плюсы есть те, которые недоступны людям из моего круга. Иногда меня начинает клинить, когда начинаю рассуждать на эту тему. Тогда я задумываюсь, а не плюнуть ли на всё и не уехать куда-нибудь далеко, изменив всю свою жизнь от и до? Есть ли правда в деньгах? Направляюсь к столу, где сидят уже собиралась моя немногочисленная на сей день семейка. Дядя, отец Милоша и Марины, конечно, не приехал, зато приехали две его сестры. Зачем отец зовёт этих двух полувековых клуш, увешанных драгоценностями? Никогда от них даже слова не слышал. Они, интересно, вообще умеют говорить?

Стол, конечно, ломится. И кругом сплошная дорогущая жратва. Высокие бокалы переливаются бликами от пафосных светильников, тарелки идеально расставлены, на столе шикарный букет цветов... Кто бы знал, что от такого может тошнить?

Подхожу ближе. Они уже сверлят меня взглядами. Отец сидит во главе стола. Взгляд у него тот ещё — ледяная сосулька, которая врезается в мой фейс с едва сдерживаемой яростью. Да похрен, если честно.

— Опоздал на сорок минут. Ты хотя бы на часы смотреть научись.

— Какая теплая встреча. Если мне тут так "рады", то я могу и уйти — часы мне подсказывают, что хорошо бы поехать домой и выспаться, — бросаю, едва дёрнув бровью.

Пальцы аж подрагивают, как сильно их хочется сжать, но удерживаюсь — нечего тут выворачивать нутро перед ними. Обойдутся.

Вижу, как напрягаются плечи отца после моих слов. Поджимает губы, хмурит массивные брови. Однозначно преимущество на моей стороне. Публичная сцена — не метод великого Владимира Ермолова, именно поэтому... Секунда выдержки, и он делает едва заметный жест рукой — мол, садись.

— Не начинай, — смягчается он через силу. — И садись давай.

Марина, уже успевшая выложить в сторис три ракурса салата, смахивает темную волну волос за спину и мило улыбается мне. Чувствую, как тошно и душно мне становится. Но когда вижу Милоша с его с улыбкой удава, который только что проглотил кролика, мне становится совсем грустно. Компания, конечно, собралась сегодня та ещё — как для меня. Хочется сбежать отсюда побыстрее и не возвращаться подольше. Усаживаюсь за стол, и ужин объявляется окончательно открытым. Тётки трещат о чём-то своём, Милош торчит в телефоне, Марина не уступает ему. Ни он, ни она — ни капли не похожи на нее. На свою мать, Алену Красовскую, сестру моего отца. Светловолосую, голубоглазую, смеявшуюся так, что все вокруг хотели смеяться вместе с ней. Она погибла в автокатастрофе, когда Милошу было четыре, а Марине и тогда года не было. И с тех пор отец, в память о сестре, окружает себя ее призраком: все девчонки, работающие, в его заведениях — только светловолосые и голубоглазые. Ужин тянется как густая патока: бесконечно и приторно. Лосось, трюфельное ризотто, комментарии Марины о её новом лайф-коуче или по-другому её новом... кхм. Я отвечаю односложно и вообще стараюсь не участвовать в беседе. Глядя на трюфельное ризотто, думаю о том, чтобы сказала Мира, попробовав его. И даже не одёргиваю себя и не отнекиваюсь — приехали. В моей голове стало слишком много мыслей в голове об Одинцовой, раз уж меня стало интересовать её мнение.

— Как там твоя адаптация на новом месте, кстати? — не глядя на меня, отец разрезает мясо. — Администраторская. Освоился?