— Ну, ничего себе, какая вежливость! Доброжелательность даже. — Милош жеманно смеется в трубку. — Ты как всегда в своем стиле, братец. Итак? По поводу чего такая срочность?

— По поводу Миры.

— А-а... Так это ты там всё-таки за углом прятался? — Милош снова смеется, а ловлю себя на мысли, что был бы он рядом, я бы не удержался и въехал ему в челюсть так, что он потом бы ещё долго ржать не смог. — Видел нас, да? Один-ноль в мою пользу.

— Слушай сюда, — рычу. — Закрываем этот чёртов спор, ясно? Машина твоя, если хочешь, но ты оставляешь Миру в покое. Не пойдешь на эти условия, останешься без тачки. Это как минимум. А если продолжишь играть с Мирой — я поеду к твоему отцу. И своему у меня есть что рассказать. Как тебе?

Пауза. Тягучая, ошеломленная. Он явно не ожидал такого поворота. Милош медленно отвечает:

— Интересные нынче дела творятся. Что ж... Братец... Мируся, конечно, хороша, но тачка лучше. Договорились.

Сбрасываю звонок. Снова сажусь в машину и бросаю телефон на пассажирское сиденье. Смотрю на пустое место у входа в кофейню, где час назад стояла Мира. Сердце ухает в груди слишком тяежло, слишком надрывно. До боли.

С Милошем решили, но он вряд ли быстро успокоиться. По крайней мере, до того, как получит тачку. Снова дотягиваюсь до смартфона и на этот раз пишу сообщение уже Мире.

Получается жестко. Но ревность мрачком давит на меня, и я не могу удержаться — не хочу давать ей повода ускольхнуть от разговора со мной.

Это неправильно, но...

Пусть спор окончен, и противостояние с Милошем больше не имеет силы. Но теперь у меня другая цель, теперь всё по-настоящему. Я буду добиваться её. Теперь безо всяких шуток и игр. Просто потому, что не могу иначе.

Мира

Просыпаюсь от того, что по горлу будто наждачкой прошлись. В висках тупо стучит неприятная боль. Закашливаюсь. Приподнимаю на кровати, прищуриваюсь — всё плывёт, а по плечам рассыпается дрожь от колючего озноба. Чё-ёрт... Ну только этого не хватало.

Понимаю, что легкая простуда не станет для меня поводом пропускать занятия, чем паче — работу в кофейне. Главное, сестре не показывать, что чувствую себя не очень, и это значит, отвечать на её аудиосообщения пока не буду — по моему сиплому голосу она сразу поймёт в чём дело, и не простит мне, что я поехала на учёбу и на работу в таком состоянии.

Хочу посмотреть на время, но когда беру телефон в руки, понимаю, что он выключен... Ах да! С силой прикусываю губу — выключила вчера, когда получила от Ермолова это возмутительное сообщение. Так и знала, что его машина была там за углом! Он видел меня с Милошем...

Видел, да. И продолжает... ревновать или что? Беситься, что я общаюсь с его братом, которого он ненавидит, и высказывать мне за это! Не буду этого терпеть. Пусть даже не надеется!

Боже! А времени-то сколько! Придется поторапливаться! На кухне, прислонившись к столешнице, глотаю таблетку жаропонижающего, запивая теплой водой. Взгляд цепляется за гладкий бок вазы... Вазы, в котором, благоухая, красуется шикарный букет алых роз, подаренных мне Милошем... Память тут же выдает вчерашний вечер. Наглую улыбку Красовского, его настойчивое прикосновение к моей руке...

В желудке все сжимается. Сама себя не понимаю — Красовский так настойчиво подкатывает ко мне, и мне это отвратительно, но при этом я вчера добровольно села в машину Милоша с этим дурацким букетом. Закрываю глаза... Не надо было принимать букет, не надо было соглашаться ехат ьс ним... Я и так от него не могу отмазаться, а теперь... Снова смотрю на цветы. Вчера они казались жестом благодарности, а сейчас — чем-то липким и неприятным. Отворачиваюсь.

Иду в прихожую. Одеваюсь, натягиваю шарф почти до глаз. Безжалостная зима окатывает холодом, когда выхожу из подъезда. Щурюсь от слепящего снега, засыпавшего всё вокруг.

В метро жарко и душно, от толчеи и гула голова раскалывается только сильнее. Стискиваю зубы — делать нечего: сначала пары, потом смена в кофейне, потом уже отдых и всё прочее... Иначе будут последствия, так что придется выжимать себя, как лимон.

Университет встречает толпой студентов и гулким эхом коридоров. Иду к аудитории, еле переставляя ноги. А когда уже почти подхожу... Вижу его.

В стильной толстовке и белых брюках, с дорогущими часами на запястье...

Ермолов стоит, вальяжно прислонившись к стене. Никого и ничего вокруг не замечает, пролистывает что-то в смарфтоне. Высокий, красивый до одури, со светло-пепельными волосами на лбу. Вокруг, у подоконников и диванчиков, пряча улыбки и перешептываясь, толпятся девушки. То и дело бросают на него восторженные взгляды, краснеют и хихикают. И он их тоже не замечает. Вообще никого.

Но он словно слышит мои шаги... Неожиданно поднимает взгляд и видит меня. В секунду отталкивается от стены и идет напролом, рассекая толпу. Все глаза мгновенно прилипают к нам. Тишина становится звенящей, почти осязаемой, и я неосознанно ёжусь...

Рома останавливается в полушаге. От него пахнет его терпким одеколном, от аромата которого моё сердце начинает биться быстрее... Его зеленые глаза кажутся мне слишком темными, а сам он — донельзя мрачным.

— Ты вчера была с Милошем, — рубит он без предисловий.

Его слова звучат, как приговор. Настолько жестко и холодно, что я дёргаюсь. И тут же меня обжигает гнев.

Ладони сжимаются в кулаки, горло на миг перехватывает. Отвечаю на автомате, пряча дрожь в голосе за шипением:

— Тебя это не касается. Даже если он меня просто подвез.

Уголок его рта дергается в ледяной усмешке, обнажая вспышку гнева. Ермолов подходит ещё ближе — куда там, ближе некуда.

— Он тебе подарил букет, — его голос становится тише, но резче. — И ты его взяла.

— Да даже если и букет подарил, — выдавливаю я, чувствуя, как жар разливается по щекам. — Тебя ЭТО не касается, Ермолов. Я уже сказала тебе — ты достал со своей непонятной ревностью!

Он резко прочесывает пепельно-русые волосы пятерней и, качнув головой, сжимает губы. В его глазах мелькает что-то дикое.

— Ты думаешь, что я шутки шучу? И при чем тут ревность? — он почти рычит, понижая голос, но от этого его слова кажутся только громче. — Я тебе уже говорил, что тебе стоит держаться от моего брата подальше. Он не благотворитель и не друг. Он отбитый придурок и козёл. Садиться к нему в машину или брать от него что-либо — верх идиотизма. Как ты не можешь понять, что он не тот, за кого себя выставляет?!

Ермолов замолкает. Его взгляд буравит меня, изучая каждую черточку моего лица. Чувствую, как меня снова начинает вести — голова кружится, в виске скребётся сверядщая боль.

— Хорошо. Спасибо за откровение, — спуская на тормозах, говорю я, лишь бы уйти побыстрее и не продолжать этот разговор. — Если на этом всё...

— Нихрена не всё на этом, Одинцова, — припечатывает Ермолов, и потом вдруг говорит четко, без колебаний, глядя прямо мне в глаза, говорит: — И да, признаю, не только беспокоюсь за тебя, я ревную. Не только к Милошу, ко всем м*дакам вообще.

— Что ты несёшь? — сдавленно шепчу я, не помня себя от ошеломления.

— И я хочу, чтобы ты была моей девушкой.

Мир сужается до точки. До его лица. До этого признания, которое висит в воздухе, как электрический разряд.

В ушах звенит. Я слышу подавленные ахи, шепот вокруг. Все смотрят. Все всё слышат.

А у меня кружится голова. От чёртовой простуды, от его слов, от этого взгляда. Чувствую, что едва стою на ногах.

Мира

Силы возвращаются одним махом, когда слышу приближающиеся шаги и перед аудиторией появляется преподаватель.

— Доброе утро, заходим, — скрипит Синяев, затем бросает в нашу с Ермоловым сторону странный взгляд и, поправив круглые очки, добавляет: — Поторапливаемся.

Эти слова действуют как удар хлыста.

Делаю шаг назад, отдаляясь от Ромы, от его безумных слов... Этих... Слов... Прикрываю глаза, едва удерживаясь от слёз.