— Да какой это нахрен "круг", Одинцова? Сборище малолетних прожигателей жизни, которые с пеленок от предков получают бабки на каждую прихоть! — Рома разводит руками, и я чувствую неумолимое желание, чтобы он снова оказался рядом, спрятал меня в своих сильных объятиях. — Да это всё дно пробитое! И с какого это черта ты решила, что все мои чувства к тебе это "пшик"?!

Ермолов делает ко мне шаг, но я отлетаю назад. Больно врезаюсь поясницей в угол столешницы. Яркая вспышка боли отвлекает, но лишь на миг.

— Даже если не "пшик"! Твой мир и жизнь в твоем мире — это не дно, Ермолов! — ору я, срывая горло. — Не на все правила в этой жизни можно забить, даже если тебе этого очень хочется! Я это знаю... У меня сестра уже пострадала от... Одного из ваших. Спроси у своего отца! Как думаешь, как бы он отнесся к тому, что я твоя девушка?!

— Да плевать мне на моего отца и на его мнение, — в ярости орёт Рома. — И на всех остальных плевать, Одинцова! На все эти "круги", бизнесы, на деньги на эти чертовы... Если я выбрал тебя, значит выбрал жизнь с тобой. Надо будет, я всё к чертям пошлю, заберу тебя, уедум и начнем жизнь безо всяких там правил!

Сжимаю кулаки, пытаясь собрать остатки самообладания. От слёз уже жгло веки так, что впору было шипеть от боли.

— Нет, Ермолов, нет, — почти шепчу я. Опускаю лицо, всхлипываю. — Это твоя блажь... И моя тоже. Нам не быть вместе... Ты наиграешься, разобьешь себе сердце тем, что поймёшь, что это всё... не то. И то, что я не та. Вернешься к тому, к чему привык, потому что иначе будет невозможно... А я останусь. С разбитым сердцем, не в состоянии жить нормально ещё долгое время...

— Не говори этой чепухи, Одинцова, — почти рычит Ермолов. — И не говори за меня.

Он делает ко мне ещё шаг, почти ухватывает за запястье, но я снова уворачиваюсь.

— Это всё безнадёжно, Ермолов. Даже если я влюблена, даже если ты...влюблен. Ничего не выйдет, — вытирая слёзы шепчу я дрожащими губами. — Хватит уже!

Последнее слово вылетает на надрыве. Вскидываю взгляд, вижу, как лицо Ромы искажается — не гневом, а чем-то болезненным, почти отчаянным.

— Мира...

Но я больше не слушаю. Проскальзываю к двери, дёргаю её на себя и выбегаю из кабинета.

Бегу через кофейню мимо удивлённых взглядов коллег и гостей. Не видя перед собой ничего — только размытые пятна света. Распахиваю входную дверь, выбегаю на улицу в одной лишь униформе. На миг перестаю дышать, когда холод морозного вечера обрушивается на меня, подобно ледяной воде. Застываю на крыльце, не в силах даже обхватить себя руками. Мне холодно. Меня трясет от озноба. Голова горит, а горло разрывается от боли. Но я не могу пошевелиться — ничего не могу. Мне хочется рухнуть прямо на землю и забыть всё. Снег падает большими, неторопливыми хлопьями, тая на моей раскалённой коже. Пытаюсь ловить ртом холодный воздух, чтобы унять дрожь внутри и погасить пожар на губах. А потом слышу шаги. Оборачиваюсь. Это Рома... — Мира, давай успокоимся и спокойно поговорим, но сначала зайди уже внутрь. Тут холодно, а ты... Понимаю, что его голос растворяется в нарастающем шуме. Всё вокруг вдруг смазывается, и слабость наваливается слишком резко... Делаю шаг, но чувствую, как лечу вниз... Сильные руки подхватывают меня, но большего я не успеваю заметить — весь мир тонет в темноте.

Мира

Медленно прихожу в себя. Тело ломит, в висках постукивает. Но озноба, к счастью, не чувствую... Лишь обволакивающее тело тепло. И тишина вокруг. Сквозь сон мелькают обрывки воспоминаний о том, что случилось, но сознание то и дело уплывает в сторону.

— Мира… — слышу тихое рядом.

Открываю глаза и тут же морщусь — свет кажется слишком ярким, хотя и жалюзи прикрыты. Делаю резкий вдох, чувствую, как сердце разгоняется в груди. Непонимающе моргаю, заметив кого-то возле себя. Приглядываюсь. Уля. Сестра склоняется надо мной, и я теперь могу её лучше разглядеть — волосы собраны кое-как в крабик на затылке. Несколько кудряшек повылетали из прически и теперь обрамляли круглое лицо сестры беспокойными прядками. В глазах Ули тревога, но всё же она улыбается.

— Ну наконец-то, — выдыхает Ульянка, но тут же осекается и прикладывает палец к губам. — Ой... Тише...

— Уль… — зову я, мой голос хриплый, будто я не разговаривала целую неделю. — Что… что случилось?

Сестра тут же тянется к тумбочке и протягивает мне стакан.

— Сначала попей. Только не торопись, лучше маленькими глотками...

Послушно пью. Прохладная вода кажется самым настоящим спасением....

— Ох, моя голова… — морщусь я, когда в висках начинает стучать сильнее. — Надо бы мне таблетку выпить...

— Подожди, подожди, сейчас! — Уля подхватывает с тумбы таблетницу и сразу находит то, что надо — таблетку ибупрофена. — Держи, выпей. И вообще... Мир, теперь я буду проверять — носишь ли ты с собой жаропонижающее или нет! А с такой температурой надо было сразу на такси домой ехать. Неудивительно, что ты отключилась! Хорошо ещё, что....

Смотрю на таблетку у себя на ладони, затем на сестру.

— Что?.. Отключилась? — Выпиваю таблетку, запиваю водой и вопросительно сверлю взглядом угол стола у кровати. — Не помню, а когда это произошло? Где?..

Но воспоминания вдруг рывком начинают возвращаться — университет, кофейня, дурацкий флирт Милоша, Рома... Рома. Нутро опаляет огнём, по плечам рассыпаются мурашки... Ермолов, кабинет, поцелуй, от которого... От которого даже сейчас у меня в коленях появляется слабость, а внутри всё начинает плавиться... Чувствую, как краснею. Чувствую, как горю и задыхаюсь от ощущения ликующего восторга при воспоминании о всех его словах... Но тут же осекаю себя.

Уля что-то тихо бормочет, в её глазах читается тревога.

— Ты вообще понимаешь, как это опасно? Я тебе уже миллион раз говорила — себя надо беречь, Мира! Ты отключилась прямо на улице! Ты когда на кровати уже лежала, я до тебя дотронуться боялась — горячая была, как печка... У тебя ночью, когда температура снова начала подниматься, тебя от озноба трясло, как лист осенний лист на ветке! Знаешь, что со мной было вообще?!

— Господи... Ничего не помню, — произношу я онемевшими губами.

— И не удивительно! Врач приходил вчера, когда ты спала — сказал не будить тебя, так осмотрел. Сказал, ничего удивительного, ОРВИ, а после ещё и дикое переохлаждение... Плюс стресс. В итоге — "совсем разболелась", Мира! Так и до пневмонии доиграться — на раз-два!

— Врач?..

— Да... Врач. Из частной элитной больницы... Приехал сразу после звонка. Буквально минут пять прошло.

Уля смотрит на меня, нервно кусая губы.

Я сглатываю.

В голове вспышками: холод, снег, Рома… крепкие руки.

— Из частной элитной гостиницы?! Не поняла... Как?.. — Ошарашенно бормочу я. — Стоп. А… как я вообще здесь оказалась? И объясни-ка мне про элитную больницу!

Уля на секунду отводит взгляд. Потом мягко усмехается и снова смотрит на меня.

— Роме спасибо. Хорошо, что он был рядом, когда ты отключилась. Подхватил тебя, сразу привез сюда и вызвал врача...

Что-то внутри меня обрывается.

— Рома?..

— Рома, Рома. Именно он. — Сестра кивает. — Он тебя из рук не выпускал, пока врач не приехал...

Закрываю глаза.

Сердце начинает биться быстрее. Слишком быстро. Слишком...

— Когда он… уехал? — спрашиваю, не открывая глаз.

— Так он не уехал, — хихикает Уля. — И вообще, давай потише. Он всю ночь возле тебя дежурил. Только сейчас заснул...

Смотрю на Ульянку. Она закусывает губу и потом кивает куда-то в сторону. Следую за её взглядом. Мягкое кресло возле окна, в углу...

И в нём — Ермолов.

Рома...

Сидит, прислонившись виском к спинке кресла... В рубашке, брюках... Руки сложены на груди. На красивом до сжимающегося сердца в груди лице безмятежность... Но под глазами тени, и брови чуть сведены к переносице. Пепельно-русые прядки на лбу, почти по-женски длинные ресницы дрожат... У меня в груди что-то протяжно вытягивается и с надрывом ноет.