— Почему нет?

— Потому что мне не пять лет.

— Как скажешь, ребёнок. — Я сажусь на один из табуретов у стойки. Она игнорирует это.

— Дай — ка найду что — нибудь для твоего лица.

Пока мы ждем, когда закипит чайник, она роется в морозилке и достает пакет со льдом.

— Убери это от меня, — возмущаюсь я. — Я всё ещё мёрзну.

Она игнорирует и это, прижимая пакет к левой стороне моего лица:

— Поверь, утром спасибо скажешь.

У меня перехватывает дыхание, и я надеюсь, что она этого не замечает. Ее лицо так близко к моему, что я могу разглядеть каждую веснушку. К ее щекам наконец возвращается румянец, придавая им розоватый оттенок.

— У тебя много веснушек, — бормочу я.

— Ого, правда? Никогда не замечала. — Оставив меня самостоятельно прикладывать лёд к щеке, она достаёт из шкафчика две кружки. — Что ты делаешь на Тахо, Уайатт? Я забронировала билет четыре дня назад. Мы даже уточняли у твоих родителей, будет ли кто — то здесь до середины июля, и они сказали, что нет.

— Ага, это было спонтанное решение.

— То есть они не знают, что ты здесь?

— Ну, теперь, полагаю, узнают. — Я бросаю на неё многозначительный взгляд.

— Что, я всё испортила? Ты пытался спрятаться от семьи? — Блейк закатывает глаза.

— Не спрятаться. Просто... перестроиться.

— Перестроиться, — повторяет она.

— Именно.

Я не вдаюсь в подробности. Мне и так сложно разобраться в том, что творится у меня в голове, не говоря уже о том, чтобы донести это до других. Мой разум пребывает в постоянном хаосе. Когда я пишу, могу направить этот шум в нужное русло и создать что — то прекрасное. Что — то продуктивное. Но когда я в ступоре, шум становится оглушительным.

Прошёл год.

Я ничего не написал за этот чертов год. Ничего хорошего, то есть. Я надеялся, что смена обстановки поможет, но Блейк все испортила.

— Ты здесь надолго? — настороженно спрашиваю я.

— На всё лето.

Дерьмо. Это был мой план.

Свист чайника отвлекает её. Она стоит ко мне спиной и заваривает чай, позволяя мне безнаказанно пялиться на неё. Её длинные волосы спадают на спину поверх халата влажными волнами, завиваясь на концах. Возможно, со мной что — то не так, может, у меня есть какой — то дремлющий пунктик по поводу волос, который она во мне пробуждает, потому что я замечаю волосы Блейк каждый раз, когда она оказывается со мной в одной комнате, и мой разум наводняется образами всего, что я мог бы с ними сделать.

Обернуть их вокруг своих пальцев.

Сжать в кулаке.

Использовать, чтобы откинуть её голову назад, пока буду входить в нее сзади...

Я моргаю, когда она ставит передо мной кружку.

— Спасибо, — мой голос звучит более раздраженно, чем я бы хотел. Ненавижу себя за то, о чем думаю, когда она рядом. Да, я люблю трахаться, но я не какой — нибудь озабоченный кобель, который мечтает переспать со всеми женщинами в округе. Меня бесит, что я не могу контролировать похоть, которую пробуждает во мне Блейк.

Я делаю большой глоток мятного чая, приветствуя обжигающую жидкость. Может, ожог трахеи отвлечёт меня от моего подёргивающегося члена.

— Как долго ты здесь будешь? — спрашивает она.

— Не знаю. Наверное, тоже всё лето.

— Ну, мы не можем быть здесь оба.

— Рад, что мы сошлись на этом. — Я приподнимаю бровь. — Так, когда ты уезжаешь?

У неё отвисает челюсть.

— Прости?

Да. Я веду себя как мудак. Мне плевать. Мне нужно сосредоточиться на написании песен, вернуть свою жизнь в нужное русло. Я не смогу провести всё лето в непосредственной близости с этой девушкой. Она будет испытывать меня и напоминать обо всех причинах, по которым я не могу этого сделать.

— Мы не можем остаться оба, значит, кто — то из нас должен уехать, верно? — Я пожимаю плечами. — Я приехал первым.

— Я не уеду. — Она упрямо выпячивает подбородок.

— Да, уедешь, ребёнок.

— Пожалуйста, перестань меня так называть.

Теперь в её голосе звучит усталость, и, когда я смотрю на ее лицо, я это вижу. Усталость, залегшую под глазами. То, как её губы слегка подрагивают, будто ей трудно сохранять упрямое выражение лица.

— Знаешь что? — наконец говорит она, ставя свой чай. — Неважно. Мне не нужно твоё разрешение, чтобы оставаться в собственном доме. Так что, если ты извинишь меня, я пойду наверх, в голубую комнату, распаковывать свои...

— Я в голубой комнате.

Её лоб морщится.

— Но голубая комната — моя.

— У нас здесь нет закреплённых комнат, Логан.

— Нет, есть. Комната Джиджи — жёлтая. У наших родителей — два основных люкса. Моя — голубая. А твоя — комната с горами.

— Что я могу сказать? Я остановился в голубой комнате.

На кухне воцаряется мертвая тишина.

Блейк смотрит на меня, не издавая ни звука. Впервые с тех пор, как мы чуть не утонули, она выглядит по — настоящему расстроенной.

— Перестань на меня так пялиться, — ворчу я. — Ничего страшного. Просто займи желтую комнату. Джиджи не будет здесь еще несколько месяцев.

Её нижняя губа начинает дрожать.

Я прищуриваюсь.

— Что сейчас происходит?

Её дыхание становится прерывистым.

А, понял.

— Ты пытаешься мной манипулировать? — с усмешкой спрашиваю я. — Потому что на мне это не сработает. — Моя сестра — близнец постоянно использовала этот приём, когда пыталась добиться своего. Я невосприимчив к женским крокодиловым слезам. — Я не отдам голубую комнату. Я уже обжился.

В следующую секунду Блейк разражается слезами.

И не просто слезами — рыданиями. Пронзительными, всхлипывающими, надрывными рыданиями. И они не похожи на фальшивые — ни видом, ни звуком.

Поскольку я не совсем мудак, я тяну ее за предплечье и притягиваю к себе.

— Эй, иди сюда. Перестань плакать, Логан.

Не говоря ни слова, она зарывается лицом в мою грудь поверх халата, её стройное тело сотрясается от каждого неконтролируемого рыдания. Слегка ошеломлённый, я обнимаю её дрожащие плечи, пытаясь утешить.

— Ради всего святого, Блейк, это просто комната. Я... чёрт, ладно. Можешь её занять.

Она пытается заговорить, но вместо слов вырывается очередной всхлип. Я глажу её плечи, чувствуя, как её грудь резко вздымается при каждом поверхностном вдохе. Проходит несколько минут, прежде чем она отстраняется, вытирая мокрое лицо непомерно длинными рукавами своего халата.

— Прости, — лепечет она сквозь слезы. Ее глаза стеклянные и покрасневшие. Она стонет от отчаяния. — Я даже не знаю, почему плачу.

Слезы продолжают течь по ее щекам, и, хоть сейчас не время об этом думать, я понимаю, что она очень красиво плачет. Я видел разных плакс — уродливых, с соплями, в красных пятнах, но Блейк не такая. Думаю, всё дело в веснушках. Они делают слёзы милыми.

— Мне так жаль, — говорит она снова.

— Всё нормально. Я соберу свои вещи...

— Мой парень снял порно с чирлидершей из «Пэтриотс», — выпаливает она.

Я моргаю от такого внезапного заявления.

— А. Да. Я знаю. Это уже несколько недель является главной темой во всех семейных чатах.

— Конечно, является. — Она издаёт сдавленный смешок.

Сделав глубокий вдох, она снова проводит рукавом по лицу, промакивая остатки слёз. Берёт свой чай, допивает его залпом, затем с грохотом ставит кружку на стол и распрямляет плечи.

— Этого не было, — жёстко говорит она. — Ты не видел, как я плакала.

— Кто плакал?

Лёгкая улыбка касается её губ.

— И ещё, в знак доброй воли я займу жёлтую комнату. Но завтра нам нужно обговорить правила на лето. Потому что правила будут.

Её острые и серьёзные глаза впиваются в меня. Господи. Они такие голубые. Светло — воздушно — голубые, как ясное дневное небо, но с такой глубиной, что я на секунду забываю, как дышать.

Я мог бы смотреть в эти глаза всю ночь напролёт и ни разу не заскучать.

Вместо этого я отвожу взгляд, потому что должен. Как бы необъяснимо меня к ней ни тянуло, этому никогда не бывать. Правда в том, что я, черт возьми, погублю её... Такие девушки, как Блейк, влюбляются сильно, а я не из тех, кто остается рядом, чтобы их поймать.