Уайатт замолкает, но как раз в тот момент, когда я думаю, что он не ответит, он снова заговаривает низким, хриплым голосом.

— Что, если я покажу кому — то все свои темные стороны, весь этот беспорядок, хаос и дерьмо, в котором я погряз, и я перестану быть им нужен.

Я не могу представить мир, в котором кто — то не захочет Уайатта Грэхема. Он — всё, что меня всегда привлекало. Эта редкая комбинация силы и уязвимости.

— Думаю, тебе не о чем волноваться, — мягко говорю я.

— Я просто хочу сказать, что понимаю твое нежелание быть увиденной.

Я кладу голову ему на плечо, и на моих губах появляется усталая улыбка.

— По крайней мере, тебе есть что показать людям. У меня ничего нет.

Уайатт напрягается.

— В смысле?

— Я имею в виду, что я не такая уж необыкновенная. — Смущение щекочет горло, и мне приходится его проглатывать. — Я не крутой юрист, как Джейми, и не сногсшибательно красивая, как Алекс, которой платят миллионы долларов за фотки. Я не хоккейный вундеркинд, как Джиджи, и не талантливая балерина, как Айви. У меня нет никакого таланта или чего — то такого, от чего люди смотрели бы на меня с восхищением.

— Ты правда в это веришь? — Он поворачивается, глядя на меня сверху вниз этими глубокими зелёными глазами. — Что ты не необыкновенная?

— Я не... по крайней мере, по сравнению со всеми остальными.

— Никогда не сравнивай себя ни с кем, — говорит он. — Это верный способ разрушить самооценку. Если бы я сравнивал себя с другими певцами, я бы бросил музыку годы назад.

Он прав. Но легче сказать, чем сделать.

Снова наступает тишина, сопровождаемая очередным прохладным порывом ветра над пирсом. Мне становится неловко, что мне так уютно в моём коконе из пледа, поэтому я быстро разворачиваюсь и накрываю им нас обоих. Уайатт сначала протестует, потом принимает свою участь, и я не могу удержаться, чтобы не прижаться ближе. Я боюсь, что он оттолкнёт меня, но он этого не делает.

— Это приятно, — наконец говорит он, так тихо, что я едва слышу.

— Что именно?

— Разговаривать под звёздами.

— Напишешь об этом песню?

— Может быть. — Я слышу улыбку в его голосе.

— Расскажешь мне ещё о своём мозге и всём этом хаосе? — Я наполовину шучу, но и отчаянно хочу узнать больше.

— Это может занять всю ночь, — легко отвечает он.

Так и происходит. Мы часами разговариваем на пирсе. Но мне не кажется, что прошло несколько часов. Мне кажется, что я моргнула, и внезапно над горизонтом появился первый намек на серо — голубой свет. Сидя в обнимку на шезлонге, мы слушаем плеск воды и пение ранних птичек на деревьях, наблюдая, как небо медленно окрашивается в розовые и оранжевые тона. Это завораживает.

— В городе таких рассветов не увидишь, — замечаю я.

Он поворачивает ко мне голову, и свет падает на его лицо, окрашивая золотым цветом резкую линию подбородка и щетину, из — за которой он выглядит одновременно старше и мягче.

— Ты всегда любила утро. Когда мы были детьми, ты тайком выбиралась сюда смотреть на восход.

— Ты это помнишь?

— Ага. — Его глаза снова обращаются к небу. — Ты сидела на пирсе, скрестив ноги и поджав колени к подбородку, будто пыталась обнять всё озеро. А потом твои родители просыпались и не могли тебя найти. Твой папа начинал колотить во все двери и организовывать поисковый отряд, а я лежал в кровати и смеялся, потому что всегда точно знал, где они тебя найдут.

Меня охватывает тепло. Я не знала, что он обращал на меня столько внимания, особенно когда мне было семь, а ему одиннадцать, и я тайком уходила смотреть на рассветы.

Наконец солнце пробивается сквозь деревья и озаряет озеро. Я ворочаюсь под пледом. Моя рука касается руки Уайатта.

— Тебе нужно поспать, — говорит он.

— Может быть, — отвечаю я, всё ещё любуясь рассветом. — Но это приятнее, чем сон.

Когда я поворачиваюсь к нему, он смотрит на меня в ответ с непроницаемым выражением лица.

— Не смотри на меня так. — Его голос тихий, но в нем слышится жар. От этого у меня учащается пульс.

— Как?

Он не отвечает. Его губы слегка изгибаются, а пристальный взгляд внезапно фокусируется на моих губах.

— Что? — шепчу я.

Он протягивает руку и проводит пальцами по моей щеке. От его прикосновения по телу пробегает дрожь. О боже. Кажется, на этот раз он собирается поцеловать меня по — настоящему. У него тот же отрешённый взгляд, что был в спальне, когда он попросил распустить мои волосы.

Он облизывает губы, и теперь я смотрю на его рот. Безмолвно умоляя его прижаться к моим губам.

Он нежно проводит большим пальцем по моей нижней губе, но затем вздыхает и убирает руку с моего лица. Меня накрывает волна разочарования.

— Знаешь, чем я занимался, когда ты позвонила? — говорит он, не встречаясь со мной взглядом.

— Чем?

— Мне делали минет.

Меня пронзает острый укол ревности.

— О.

— Я остановил её прямо перед твоим звонком.

— Почему?

— Не понравилось. — Он пожимает плечами.

— Тебе не понравился минет?

— Нет.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Не знаю. Я не должен был.

Я жду, когда моя ревность перерастёт в злость, когда с моих губ сорвётся резкий ответ. Мы проговорили всю ночь, и он решает завершить это признанием, что ему делали минет? Я должна быть в ярости.

И всё же... я не в ярости.

В прошлый раз, когда он заикнулся о своем члене и о том, как он его использует, я заподозрила, что он пытается убедить меня в том, какой он большой и страшный бабник, чтобы оттолкнуть меня.

Но я не думаю, что дело в этом.

Он пытается убедить не меня, а себя. Но я никак не могу понять почему.

Уайатт стягивает с нас плед, и я пытаюсь скрыть разочарование, пока он встает с шезлонга.

— Мне надо поспать, — говорит он и уходит, оставив меня одну на пирсе встречать рассвет.

Больше никаких откровений

Я в жопе.

В полной.

И как иронично — меня даже не трахнули.

Мы с Блейк проговорили всю ночь, как влюбленные подростки, — провожая взглядом звезды, что одна за другой гасли в лучах восходящего солнца. Ни один предмет одежды так и не был снят.

Я вваливаюсь в голубую комнату и падаю лицом на кровать, уткнувшись в подушку с беззвучным криком.

Примерно в час ночи я понял, что это была плохая идея, но не обратил внимания на тревожные звоночки в голове. К трем часам ночи моя выдержка начала сдавать, потому что было так чертовски приятно лежать рядом с ней и разговаривать. Когда пробило четыре, а потом и пять часов утра, мой мозг перестал требовать, чтобы я ушел, и смирился с судьбой.

В Блейк Логан есть что — то такое, от чего я не могу сбежать. Может быть, дело в том, как она смотрит на меня — так, будто я тот, кого стоит узнать. Это чувство вызывает привыкание.

Но меня зацепил не только разговор. А то, как её голова лежала у меня на плече. Запах её волос. Звук её смеха в темноте и то, как легко её рука скользнула в мою.

Она обнажила передо мной душу прошлой ночью, и я ответил тем же. Я так не делаю. Я не открываюсь кому попало и не позволяю заглядывать внутрь. Моя сестра, наверное, единственный человек, у которого есть такая власть, но она моя близняшка. Это неизбежно.

А с Блейк открываться было так же естественно, как дышать.

И это чертовски пугает меня.

Я не должен так сильно ее хотеть. Но, боже, как же хочу. Мне так сильно хотелось ее поцеловать, что я почти чувствовал ее вкус, и мне потребовалась вся сила воли, чтобы сдержаться. Но единственное, о чем я думаю, когда она рядом, — это как я запускаю пальцы в ее волосы и притягиваю ее лицо к своему. Целую. Касаюсь. Черт, я хочу прикоснуться к ней. Хочу просунуть руки под ее рубашку и поиграть с ее грудью. Засунуть руку в ее трусики и поиграть с ее клитором, а потом опуститься на колени и сосать его, пока она не начнет стонать мое имя.