Шестьдесят секунд назад мы рассказали отцу и родителям Уайатта о беременности. Теперь мы сидим в своих шезлонгах и ждем взрыва.

Он не происходит.

Папа и Гаррет на мгновение переглядываются. Затем они кивают и снова поворачиваются к нам.

— Ладно, — говорит папа.

— Хорошо, — говорит Гаррет.

Я морщу лоб.

— Что происходит?

— Ты беременна, — говорит папа.

— Да, я знаю! Я спрашиваю, что здесь происходит. — Я машу рукой между ними. — Вы двое нормально к этому относитесь?

Они пожимают плечами, и это усиливает мои подозрения. Уайатт рассказывал мне о той ночной прогулке на лодке, которую устроил для него мой отец. Что, если они снова увезут его?

— Пожалуйста, не топите его, — выпаливаю я.

Все вздрагивают.

— Милая, — начинает мама.

— Нет, — перебиваю я. — Именно это и происходит сейчас. Вот почему они так спокойны. — Я обращаюсь к родителям Уайатта. — Вы не можете позволить ему убить вашего сына.

— Я никого не собираюсь убивать! — протестует папа, сгибаясь от смеха.

— Нет, она права, — с тревогой говорит Уайатт. — Вы слишком спокойны. Я этому не доверяю.

Мама Уайатта с любопытством смотрит на него.

— Ты сам довольно спокоен.

— Да, потому что, как мы только что сказали, мы подождем результатов сканирования, прежде чем принимать какие — либо решения.

Ханна кивает.

— И мы поддержим любое ваше решение.

Я испытываю облегчение. Хотя за Ханну я и не волновалась. Она такая же уравновешенная, как моя мама. Это наши отцы — сумасшедшие. И все же ни один из этих психов, похоже, не встревожен.

— Пап, — говорю я, — ты не можешь быть этому рад.

— Рад? — переспрашивает он. — Ну. Не могу сказать, что беременность моей двадцатиоднолетней дочери входила в мои планы на ближайшие пять лет. Но... — он пожимает плечами. — Всякое бывает.

— Всякое бывает? — переспрашиваю я. — Что здесь происходит?

Из телефона, лежащего в центре стола, доносится сдавленный возглас. Это Джиджи. Она вернулась в Даллас, но Уайатт не хотел ничего рассказывать родителям, не посоветовавшись с сестрой. Я его не виню. Будь у меня брат или сестра, я бы тоже их позвала.

— О боже, — говорит Джиджи. — Я знаю, что происходит. Они хотят этого.

Мой взгляд возвращается к нашим отцам.

— Вы счастливы, — обвиняет их Джиджи. — Признайтесь.

— Опять же, я не уверен, что слово «счастливы» здесь уместно, — осторожно говорит Гаррет. — Но мы вроде как смирились с этим.

— Что, черт возьми, это значит? — спрашивает Уайатт.

— Это значит, что, когда мы смирились с тем, что эти отношения будут, хотим мы того или нет, мы, конечно же, обсудили все возможные варианты развития событий. Например, свадьбу, — говорит его отец.

— Мы разделим расходы на свадьбу, — вмешивается мой. — Так у нас будут равные права.

— У вас не будет прав, — раздраженно говорит мама. — Это их свадьба.

— Не будет никакой свадьбы! — вмешиваюсь я, начиная злиться.

— В общем, после свадьбы, естественно, следуют дети. — Папа ободряюще смотрит на меня, что ничуть не ободряет. — Не волнуйся, сладкая горошинка. Мы уже всё обсудили.

О боже. Я тру лоб.

— Грэхем будет первым в двойной фамилии. Грэхем — Логан. Потому что Грэхемы всегда первые, — объясняет Гаррет.

— Но Логаны всегда приходят на помощь и добиваются цели, — самодовольно говорит папа.

— Если это мальчик, у Грэхемов право выбирать среднее имя.

— Если девочка — у Логанов, очевидно.

— А потом график, когда дедушка будет нянчить...

— Ладно, достаточно, — перебивает Ханна, в то время как из динамика телефона доносится неудержимый смех Джиджи.

— Так, ребята, — щебечет близняшка Уайатта. — Мне нужно ответить на рабочий звонок. Но... может, поздравляю? В любом случае, мы с Люком сохраним это в тайне. Обещаю.

— Спасибо, но я не волновался, что вы с Дятлом проболтаетесь, — говорит Уайатт, прежде чем она отключается. Он поворачивается, чтобы уставиться на отца. — Это ты меня волнуешь.

— Да, — вставляю я. — Я знаю, у нас тут вся эта нездоровая семейная динамика, где все лезут в дела друг друга, но я не хочу, чтобы кто — нибудь знал. Если мы решим его оставить, беременность будет секретом, пока не закончится первый триместр.

Папа в ужасе.

— Мы даже Дину и Таку не можем сказать?

— Особенно Дину, — ворчит Уайатт.

Тем временем я спотыкаюсь на последней фразе — и на слове «если».

Если мы его оставим.

Мы сказали нашим семьям только потому, что мне нужно было объяснить, почему меня тошнит каждую минуту, но теперь, когда мы посвятили их в эту безумную историю, всё кажется более реальным. Как будто это не вопрос «оставим мы его или нет».

Может, это вопрос «когда мы его оставим».

Все дороги ведут к тебе

Позже тем же вечером отец присоединяется ко мне на пирсе, где я тайком выкуриваю сигарету. Этим летом я почти полностью бросил курить, но последние несколько дней были… по меньшей мере, ошеломляющими.

— Ты в порядке? — Он подходит ко мне.

Я выдыхаю облако дыма и позволяю ночному ветерку развеять его.

— Ну, моя девушка беременна, так что...

Папа усмехается.

— Не поздно ли прочитать тебе лекцию о презервативах?

Я стону.

— Даже не начинай. Это была одна пьяная ночь. И мы были такими ответственными.

— Очевидно, нет.

— Серьезно, на следующий день мы даже поехали в аптеку за «Планом Б». Нам пришлось побегать, чтобы его достать, и мы думали, что успеем, но...

— Но судьба решила иначе.

— Судьба? Ты думаешь, мне это было предначертано?

— Не — а. Вообще — то нет. — Он пожимает плечами. — Я верю, что мы сами создаём свою судьбу.

Я собираюсь провести рукой по волосам, но забываю, что держу сигарету, и чуть не поджигаю волосы. Вместо этого глубоко затягиваюсь и выпускаю ещё одно облако дыма, наблюдая, как оно плывёт над водой.

— Кажется, ты неплохо справляешься, — замечает папа.

Я издаю смешок.

— Я снова начал курить, так что, очевидно, нет. Но пытаюсь. Мне нужно научиться быть тем, кто может с этим справиться.

— Конечно, научишься. — Его голос становится хриплым. — Но я скажу...

— Что?

— Быть отцом — это не то, что можно делать спустя рукава. Нельзя теряться в музыке на несколько дней.

— Я знаю. Если она оставит ребёнка, я сделаю всё, что нужно. — К горлу подступает комок. — Я люблю её.

Его лицо смягчается.

— Я не позволю ей проходить через это одной. — Я снова затягиваюсь. — Странно, но, когда она мне сказала, мы сидели вон там, — говорю я, кивая в сторону конца пирса. — Время на мгновение остановилось. Но потом... пошло дальше.

Он усмехается.

— Ну да, время обычно так и движется. Вперёд.

— Нет, я имею в виду... Я не паниковал. Был спокоен. Подумал, ладно, наверное, мы это делаем, или, может, нет. Блейк даже заметила, что я был не так испуган, как она думала. — Я выпускаю ещё одно облако дыма. — Ты испугался, когда мама сказала, что беременна нами?

— Больше, чем просто испугался, — признаётся он. — Я плохо отреагировал.

Я хмурюсь.

— Плохо? Как?

— У нас был большой скандал, потому что она скрывала это от меня неделями. Я узнал только потому, что у неё началось кровотечение и ей пришлось ехать в больницу.

— Это не похоже на маму. Почему она тебе не сказала?

— Потому что боялась моей реакции, и, справедливости ради, не зря. Я не хотел детей в таком возрасте. Я ещё был в НХЛ. И не только поэтому — я не знал, как быть отцом. Потому что мой был куском дерьма, который говорил со мной, только если речь шла о хоккее, или когда он избивал меня и мою мать.

Я киваю, потому что уже слышал это. И хотя меня тошнит от того, какое у него было детство, я горжусь тем, кем он стал. Он хороший человек, несмотря на своего отца. Он мог пойти совсем другим путём, продолжить цикл насилия, но он вырвался.