Я пожимаю плечами в ответ.

— Я в порядке. Я знала, что так будет.

— Что он разобьёт тебе сердце?

— Он не разбивал мне сердце, — отвечаю я. Это я разбила его. — Мы с Уайаттом оба согласились, что когда лето кончится, закончится и наша интрижка. Так и случилось. — Я непринуждённо отпиваю кофе. — Как проходит семестр?

— Всё хорошо. С учебой все в порядке.

— А с Эй Джеем? — подсказываю я.

Лица Бо тускнеет.

— Не очень.

В последний раз, когда я читала наш женский чат, Эй Джей всё ещё отказывался принимать извинения Бо. Они не разговаривали с июля, а мы уже близимся к концу сентября.

— Почему ты до сих пор не исправил это? — спрашиваю я.

— Он не хочет ничего исправлять. Он закончил.

— Он не закончил. Вы дружите с пелёнок.

— Он закончил, Би. — Бо делает быстрый глоток. — Мы как — то вечером ходили выпить пива...

Я оживляюсь.

— Видишь, это не похоже на «закончил».

–...и он сказал, чтобы я перестал с ним связываться, — заканчивает Бо.

— О.

— Сказал, что никогда меня не простит, и что настоящий друг так бы не поступил. Назвал меня куском дерьма и сказал, что никакие годы дружбы не заставят его смотреть на меня иначе, чем как на кусок дерьма.

— О. Ничего себе. Мне жаль.

— Да, мне тоже.

Я не могу представить, чтобы «Золотые мальчики» перестали быть «Золотыми мальчиками». Особенно учитывая, что они в одной команде.

— А как же хоккей? Как это будет работать?

— Понятия не имею. Мы начали тренироваться на этой неделе. Мы в разных звеньях, так что это уже хорошо, но всё равно тяжело. Он обращается со мной как с любым другим товарищем по команде. А если разговор не о хоккее, он смотрит сквозь меня. Посмотрим, как пойдёт. — Бо вздыхает. — Тренер Дженсен заметил напряжение, но он не вмешивается, если это не влияет на игру. Пока не влияет. Но да, отвечая на твой вопрос, я не могу это исправить, потому что это неисправимо.

Я понимаю это.

Именно так я себя сейчас чувствую.

Неисправимо.

Кто ты, черт возьми, такой и почему ты так хорош?

В конце сентября я еду на Манхэттен вместе с мамой. Она пробудет в студии несколько дней, а я должен встретиться с Тоби, который задержался на несколько недель. Ему понравились песни, которые я ему отправил, так что официально: я записываю альбом с Тоби, мать его, Додсоном. Наша встреча, на которой мы обсудим организационные вопросы, состоится только через два дня, так что я слоняюсь по студии, пока мама надевает свою продюсерскую шляпу.

Она работает с парнем по имени Фрэнки Стивенс, молодым соул — певцом из Филадельфии, чей лейбл попросил маму написать и спродюсировать для него трек.

В аппаратной темно, не считая свечения светодиодных индикаторов. Мама наклоняется вперед, положив одну руку на микшерный пульт, а другой обхватив наушники.

— Так, отмотай на пять секунд назад. — Когда её звукорежиссёр крутит ручку, она говорит: — Нет, прямо перед тем, как он берёт эту ноту.

Мне нравится наблюдать за ней во время работы. Это так круто.

За стеклом Фрэнки терпеливо ждёт, выглядя счастливым просто от того, что он здесь. И конечно, он счастлив. Он на пороге своего большого прорыва. Вся его музыкальная жизнь впереди. Кажется, я сейчас на том же пороге.

Мама качает головой.

— Чёрт. — Она прокручивает запись назад, давая ей поработать несколько секунд. — Да. Кажется, мы поймали эхо от монитора. Нужно перезаписать, чисто.

Вилмер, звукорежиссёр, кивает.

— Понял, Ханна.

Она нажимает на кнопку, чтобы связаться с певцом.

— Фрэнки, нужно перезаписать. Та же энергия, с самого начала. Остальное исправим в сведении, но этот трек мне нужен чистым.

— Так точно, мэм, — говорит Фрэнки в микрофон.

Мама смотрит на меня.

— Тебе, наверное, уже надоело слушать одни и те же четыре строчки снова и снова. В соседней комнате есть пианино, если хочешь поработать.

— Да, наверное, так и сделаю. Сначала возьму кофе. Тебе что — нибудь принести? Вилмер?

— Я бы выпила латте, — говорит мама, а Вилмер просит чёрный кофе.

Перед студией есть кофейня, которую все считают в тысячу раз лучше Starbucks, так что я выхожу на улицу и иду прямо к ней. Пока я жду заказ, звонит Коул, так что я отхожу от очереди, чтобы ответить.

— Ты все еще собираешься заезжать к моей маме перед моим нью — йоркским концертом в ноябре? — спрашивает он. — Потому что она спрашивает, что ты хочешь на ужин.

Тур Коула стартует через шесть недель на Мэдисон — сквер — гарден, а это значит, что я буду в первом ряду, поддерживая друга. Он навещает маму накануне концерта, и, видимо, он так много обо мне ей рассказывает, что она тоже захотела меня видеть.

Я усмехаюсь.

— Мне нужно сделать заказ на ужин за месяц вперед?

— Мама такая. Я просто скажу ей, что ты любишь любое красное мясо, да?

— Идеально. — Я смотрю на кофейню, но мой заказ ещё не готов. — Ты вообще волнуешься перед туром?

— Не — а. Скорее, взволнован. На меня сейчас начнут бросаться женщины всех сортов. Американки. Европейки. Австралийки. Эти австралийки — крутые девчонки, чувак. Они занимаются серфингом и борются с крокодилами.

— Почти уверен, что большинство из них этого не делают, но все равно круто. Когда остановка в Австралии?

— Не раньше зимы. У них, наверное, лето. У меня есть шесть недель здесь, в Штатах, прежде чем я отправлюсь за океан, — говорит он с ужасным британским акцентом. — Сначала Лондон. Ирландия. Потом Европа, а потом Австралия. Этот отрезок будет жестоким.

— Готов?

Коул усмехается.

— Всегда. Ты меня знаешь. Если я перестану двигаться, я сойду с ума.

Я киваю. Я понимаю это. Движение держит призраков на расстоянии.

Бариста выкрикивает мой заказ, так что я быстро прощаюсь и иду за ним. Я запихиваю стаканчики в картонную подставку, когда у тротуара начинается суматоха. Собирается толпа, и я понимаю, что это папарацци, все с нетерпением смотрят на дорогу. Подъезжает чёрный лимузин с полностью тонированными стёклами, за ним второй, потом третий.

Из каждой машины выходят по два здоровяка. По их поведению сразу понятно, что это телохранители. Мама не говорила, что сегодня приедет кто — то из знаменитостей, но это точно кто — то из них. Уровень защиты как у президента.

Я стою в стороне и смотрю, как один из здоровяков открывает заднюю дверь второго лимузина. Мельком замечаю фигуру в капюшоне. Серая толстовка, из — под которой выбиваются длинные каштановые кудри. Большие серьги — кольца, которые почему — то кажутся знакомыми.

Хотя дождя нет, телохранитель раскрывает зонт, и фигура ныряет под него, прежде чем поспешить к главному входу в здание в сопровождении двух других охранников. Папарацци начинают кричать.

— Молли Мэй!

— Молли Мэй!

— Сюда!

Чёрт возьми, это была Молли Мэй?

Я знаю, что она записывала здесь дуэт, который написала мама, но, как я слышал, обычно она работает в своей частной студии в Лос — Анджелесе. Интересно, почему она сегодня здесь.

Я захожу внутрь, прохожу ещё один контроль безопасности, затем отдаю маме и Вилмеру их кофе, прежде чем воспользоваться предложением занять пустую комнату с пианино.

Никогда нельзя ставить напиток на музыкальный инструмент, так что я оставляю свой кофе на подоконнике за спиной и кладу пальцы на клавиши. Я играю песню, от которой Тоби Додсон впал в экстаз, — и, как ни странно, это не «Смотритель маяка». Его любимый трек — «Останови мир», но он рекомендует сделать его акустическим. Только фортепиано, может быть, немного струнных. Мне нравится идея сделать все просто, чтобы не было ощущения, что это студийная запись, но иногда я переживаю, что моего голоса недостаточно, чтобы вытянуть трек без поддержки группы.

Я проигрываю песню, пальцы порхают по клавишам, а голос отчетливо разносится по комнате с идеальной акустикой. Я как раз дохожу до бриджа, когда замечаю какое — то движение в аппаратной. Сквозь стекло я вижу ее.