Мы проговорили всю ночь. Ага. Вот именно. И это страшно. Я осознаю, насколько это страшно, и я мужчина. Так что я могу только догадываться, какие фантазии сейчас крутятся у нее в голове. Наверное, она уже выбирает дизайн свадебных приглашений.

Но если она хочет врать, значит, и я буду врать.

Пожимаю плечами.

— Ты права. Это не страшно.

— Тогда почему ты избегал меня сегодня?

— Не избегал. Просто подумал, что нам не помешает немного личного пространства. Чтобы никто не придавал слишком большого значения тому, что произошло.

— То есть я, — мрачно говорит она. — Это я придам этому слишком большое значение, да? Потому что я наивная дура, которая теперь думает, что ты в меня влюбился, после того как мы выложили друг другу всё как на духу прошлой ночью. — Её губы кривятся. — Поверь, я прекрасно знаю, что я тебе не нужна, ясно?

Господи.

В груди становится тесно.

Ты мне нужна.

Признание обжигает мне горло, но я не даю ему сорваться с губ. Если я это сделаю, то уже не смогу взять свои слова обратно.

— Я знаю, что ты не влюблен в меня. И сама мысль об этом кажется забавной, правда? — В ее голосе слышится горечь. — Так смешно, да, Уайатт? Так же, как тогда, когда мне было шестнадцать и я была настолько глупа, что влюбилась в тебя. Ты и тогда смеялся.

— Блейк...

— Нет, — перебивает она. — Не нужно объяснять. Я поняла. Тогда я была посмешищем, и сейчас я посмешище. Всё нормально.

От отчаяния у меня перехватывает дыхание. Она думает, что я считаю ее посмешищем?

Блейк бросает на стол детальку пазла и отодвигает коробку.

— Знаешь что? Пойду — ка я тоже лягу.

Когда она пытается протиснуться мимо меня, я протягиваю руку и хватаю ее за запястье, останавливая.

— Ты не посмешище, — говорю я низким голосом, более грубым, чем мне хотелось бы. — Ты никогда не была посмешищем.

Она смотрит на меня тяжелым взглядом, затем напряженно пожимает плечами и сбрасывает мою руку.

— Меня не обманешь.

Она исчезает наверху, и через мгновение я слышу, как закрывается дверь её спальни.

Чёрт!

С тех пор как я приехал, я только бешу её и задеваю её чувства. Мне стоит просто вернуться в Нэшвилл, пусть Блейк наслаждается Тахо без моей мрачной и сложной натуры, которая тянет её вниз.

Остаток вечера мы проводим каждый в своей комнате. Я пишу пару сообщений и смотрю обучающее видео об игре на классической гитаре (почему бы и нет?). Около полуночи, когда я уже собираюсь заставить себя уснуть, я слышу топот в спальне Блейк, потом топот в коридоре, когда она проходит мимо моей двери, и топот на лестнице. Похоже, кто — то пытается вывести меня из себя.

Я предполагаю, что она идет за чем — то на кухню, и напрягаюсь, когда слышу резкий звук снятия сигнализации. Похоже, она открыла заднюю дверь.

Куда, чёрт возьми, она собралась?

Я остаюсь в постели на мгновение, говоря себе, что она, вероятно, просто идет на пирс смотреть на звезды. Но мне не нравится идея, что она там одна. Что глупо, потому что она взрослая, и не то чтобы на этом озере толпились психопаты — убийцы, кроме разве что Спенсеров.

И все же я встаю с кровати, потому что знаю, что теперь не смогу уснуть.

Я тихо спускаюсь вниз. Задние двери закрыты, но сигнализация отключена, и двери не заперты. Выхожу на террасу, но Блейк на пирсе не вижу. Все шезлонги пусты. Беспокойство скручивает желудок. Оно становится еще сильнее, когда я вдруг замечаю какое — то движение на фоне черного неба.

Сначала я не могу понять, что вижу, но, когда подхожу к перилам, сомнений не остается. Она стоит на плоской крыше лодочного сарая, словно статуя, руки опущены, волосы струятся по спине.

С замиранием сердца я смотрю, как она подходит к краю.

Изменщик

Знаешь что? Я сейчас в бешенстве. И мне уже осточертело, что ты постоянно называешь меня изменщиком, будто я самый худший человек на этой гребаной планете. Я больше не собираюсь извиняться за это дерьмо, особенно учитывая, что ТЫ сама подтолкнула меня к тому, что я сделал.

Ты ведешь себя так, будто ты выше всего этого, Блейк. Такая спокойная, собранная и саркастичная, будто тебя вообще ничего не трогает. Я никогда не знал, о чем ты думаешь. Никогда. Быть с тобой — это как постоянно пытаться впечатлить того, кого невозможно впечатлить.

Так что да, я облажался, но не делай вид, что это было неожиданностью, потому что ТЫ сама облегчила мне задачу — и я стал смотреть в другую сторону. Я страстный парень. Мне просто нужна была страсть. Вот и пришлось искать этот огонь в другом месте.

Я не говорю, что всё было плохо. Было очень и очень хорошо временами. Ты была моим безопасным местом, стабильностью в моей жизни, и я этого хотел.

Но я также хотел, чтобы ты смотрела на меня будто я самый потрясающий парень в мире. Я всегда чувствовал, что гонюсь за какой — то версией себя, которая тебе могла бы понравиться, но тебе было всё равно, чувствую ли я себя желанным. Ты никогда не впускала меня, никогда не была со мной по — настоящему. Так что, может, подумай об этом, прежде чем решать, что я единственный, кто разрушил эти отношения.

Забытое

Добираясь до пирса, я уже почти бегу. Доски стонут под моим весом. Я останавливаюсь внизу, глядя, как луна очерчивает всё вокруг серебристыми бликами: крышу, озеро, вызывающе суровые черты ее лица.

— Блейк, — рявкаю я. — Какого чёрта ты делаешь?

— Борюсь со своей фобией. — Ее голос доносится до меня с крыши.

Я сжимаю зубы.

— Ты издеваешься? Почти полночь. Слезай. Сейчас же.

— Почему?

— Господи Иисусе. Это не шутка. Уже поздно. Слезай.

Она ищет мои глаза в лунном свете.

— В тот день с Аннализой и её друзьями я струсила. Я должна была прыгнуть.

— Отлично. Прыгнешь утром.

— Какая разница? Вы с «Золотыми мальчиками» постоянно прыгаете по ночам.

— Да, потому что мы долбаные идиоты. А ты нет. На улице кромешная тьма, даже дна не видно. Это безрассудно. Вообще — то нет, это безответственно.

— Ну и ладно, значит, я безответственная. И какое тебе вообще дело? Мы уже выяснили, что ты мне не отец. Ты даже не друг мне большую часть времени. Ты торчишь рядом, хмуришься и ведёшь себя так, будто я какая — то глупая девчонка.

— Я просто пытаюсь не дать тебе сделать что — то глупое.

— Может, я хочу сделать что — то глупое, — парирует она. — Может, я устала, что все считают, что я на это не способна. Что у меня нет страсти.

— О чём, чёрт возьми, ты говоришь?

Разочарование сжимает меня, как тиски, но под ним тлеет что — то еще — более горячее и опасное.

Страх.

И не тот, который возникает, когда ты видишь, как кто — то, кто тебе дорог, совершает безрассудный поступок. Это страх потерять ее.

И этот страх злит меня, потому что я ненавижу его испытывать.

— Ты что, залезла туда, чтобы что — то доказать? Зачем? Потому что ты хотела поцеловать меня вчера вечером, а я не поддался?

Она вздрагивает, но не отступает.

— Пошёл ты, Уайатт. Ты сам этого хотел.

Я выдыхаю.

— Даже если и так, мы не будем этого делать, понятно?

— Да, конечно, продолжай говорить себе это. А я пока останусь здесь, спасибо.

Во мне закипает гнев.

— И это все, что нужно, чтобы ты слезла? Хочешь, чтобы я засунул язык тебе в глотку? Хочешь оседлать мой член? Хочешь, чтобы я трахал тебя, пока у тебя не поплывёт перед глазами? Истерика не даст тебе того, чего ты хочешь.

Она моргает, на полсекунды застыв в оцепенении. Затем ее недоверчивый смех эхом разносится в ночи.

— Ничего себе. Ты правда думаешь, что ты такой важный, да? Ты так самоуверен. Мне не нужно тебе ничего доказывать. Если уж на то пошло, я доказываю кое — что ему.