Потому что, чёрт возьми.

Эта песня... может получиться хорошей.

Позже вечером я вознаграждаю себя за продуктивный день, стащив из бара бутылку виски. Это мамин любимый, до чертиков дорогой, но, думаю, она не обидится, если я немного побалую себя.

Устроив стакан на колене, я сажусь в кресло на террасе и смотрю на тихое озеро. Лёгкий ветерок доносит запах сосны и дыма от костра. Кто — то развёл огонь неподалёку. Но всё, что я чувствую, это резкое, тёплое жжение виски.

— Можно мне немного?

Блейк сворачивается калачиком в кресле рядом со мной, протягивая пустой стакан. Я смотрю на него секунду, потом пожимаю плечами. Ладно. Не могу же я вечно её опекать. К тому же, насколько я видел, она почти не пьёт, а когда пьёт, знает свою норму. Я наливаю немного янтарной жидкости в её стакан, потом отпиваю из своего.

Между нами воцаряется комфортная тишина. Мы пьём виски, глядя на воду. Наш плавучий пирс едва колышется, вот насколько озеро спокойно сегодня.

— О чём ты думал, когда дрочил?

Я почти давлюсь напитком.

Чёрт. А я тут мысленно хвалил её за то, как хорошо она переносит алкоголь. Оказывается, дай Блейк Логан всего один стакан виски, и она начнет спрашивать о моих фантазиях во время дрочки.

— Ага... — Я продолжаю смотреть прямо перед собой. — Не скажу.

— Давай, скажи. О чём ты думал?

О тебе. На коленях. Высасывающей меня досуха.

Я делаю ещё один глоток.

— Нет, — твёрдо говорю я.

— Ты помнишь, как бесил меня на кухне?

— В какой именно раз?

— В любой, когда я готовлю. Но я о том вечере, когда ты назвал меня властной.

Я вообще не помню, но, видимо, для неё это было достаточно запоминающимся, чтобы снова поднять эту тему. Когда она продолжает, я понимаю, почему это застряло в её памяти.

— Ты сказал, что тебе нравятся властные девушки, но только не в постели. — Блейк допивает свой напиток и тянется за бутылкой, но я перехватываю ее.

— Нет. С тебя хватит.

— Ещё один, — протестует она.

— Половину.

Я наливаю совсем чуть — чуть виски в её стакан. Она сверлит меня взглядом, но принимает компромисс. Пока она пьет, я чувствую, как её взгляд буравит моё лицо.

— Значит, в постели командуешь ты? — подначивает она. — Любишь брать инициативу?

Я стону, проводя рукой по челюсти.

— Я не буду это с тобой обсуждать.

— Почему?

— Блейк... — Её имя слетает с моих губ, но я не знаю, предупреждение это или мольба.

— Что? Я же не прошу демонстрацию. Почему нам нельзя поговорить об этом?

— Потому что мы с тобой... — Я показываю между нами. — Мы друзья. Я не собираюсь портить дружбу, рассказывая тебе то, что не должен.

— Друзья говорят о сексе. Давай. Как именно ты командуешь? Наручники и стоп — слова?

Мой пах пульсирует от образов, которые вызвали её вопросы.

Блейк, прикованная наручниками к моей кровати. Умоляющая о моем члене.

Я медленно выдыхаю, уже жалея о том, что сейчас скажу.

— Не знаю. Для меня власть — это вовлеченность. Я не пассивен, когда дело касается секса. Но мне нравится, когда женщина, с которой я сплю, отдает мне всё.

— Что значит всё? Ты про анал?

Я взрываюсь смехом. Господи Иисусе.

— Нет, — говорю я между смешками. — Ну, если она хочет, я с радостью. Но я имею в виду не только физическое. — Мой голос становится хриплым, когда странное чувство разливается в груди. — Я хочу... доверия. Уязвимости. Я хочу, чтобы она смотрела мне в глаза, была рядом. Никаких стен. Я хочу, чтобы каждая мысль, каждый взгляд, каждый вздох были сосредоточены на мне и на том, что я заставляю её чувствовать.

Я замечаю, как у Блейк дрожит рука, когда она берёт стакан и делает глоток виски.

— О. Это и правда звучит страстно.

— Ага. — Я облизываю губы. Её взгляд не отрывается от моего, пригвождая к месту. — Я не хочу половину человека. Я хочу всё. Разум, тело — без остатка. Вот что меня заводит.

Боже, я говорю как придурок. Я никогда раньше не высказывался на эту тему, но теперь, когда услышал сам себя, меня охватил стыд. Я прошу кого — то отдать мне всё, а потом бросаю. Но в моменте я отдаю всё в ответ. Да. Я никогда не прошу того, чего не готов дать взамен.

Я просто... не остаюсь.

Замечаю, что щеки Блейк покраснели — то ли от виски, то ли от моих слов. Надеюсь, что от виски. Я не хочу ее заводить. Ну, хочу, но в то же время не хочу. Боже. Эта девушка сводит меня с ума.

— Это не властность, — говорит она, и её голос недостаточно твёрдый. — Это просто честность.

Мои пальцы сжимаются на стакане.

— Ага. Наверное, это то, что я хочу. Честность. Я хочу кого — то, кто позволит мне увидеть всё.

— Это... неплохо.

Я не могу не заметить, как вздымается ее грудь, когда она делает вдох. Виски развязал мне язык, и я не могу удержаться от следующих слов.

— Тебе бы это не понравилось, — хрипло говорю я. — Я бы тебе не понравился таким. Это слишком.

Я не могу отвести от нее взгляд, когда она смотрит на меня своими большими голубыми глазами. Даже когда понимаю, что раскрываюсь перед ней больше, чем хотел бы.

— Тебе бы не понравилось, как много я бы от тебя хотел. Как много бы взял.

Её взгляд не отрывается от моего.

— С чего ты взял, что мне бы это не понравилось?

Я слышу, как в ушах стучит пульс. Мне нужно выбираться из этой передряги. Сейчас. Это далеко не дружеский разговор.

— Уже поздно, — говорю я, отодвигая стул. — Я хотел лечь пораньше, чтобы нормально выспаться. Спокойной ночи, Веснушка.

С кем угодно, кроме музы

— Это хорошо, — говорит Коул.

— Да? — Я сдерживаю улыбку, стараясь не выдать своего волнения. Обычно Коул отвечает мне гораздо дольше, так что тот факт, что он позвонил меньше, чем через сутки, обнадеживает.

— Это чертовски хорошо, братан. Возвращайся в Нэшвилл. Надо затащить тебя в студию.

— Нет, я не готов. Не хочу возвращаться только с одним треком. Хочу иметь возможность отправить Додсону несколько вариантов. Сейчас работаю над другим.

— Справедливо. — Долгая пауза, а потом Коул усмехается. — Так кто она?

Я прикидываюсь дурачком.

— В смысле?

— О ком песня?

— Ни о ком.

Он смеётся ещё громче, его низкий раскатистый смех звучит прямо у меня в ухе.

— Херня, чувак. Эта песня о живой, дышащей женщине. И она, мой друг, твоя муза.

Чёрт. Этого я и боялся.

Но в глубине души я знал, что это правда. Она у меня под кожей. Глубоко внутри. Этим утром я лежал в постели как влюблённый дурак, вспоминая все саркастичные замечания и дурацкие шутки, которые она отпускала вчера. Потом я дрочил на воспоминание о её больших глазах, смотрящих на меня в душе. И всё же навязчивое прокручивание каждого её слова — вот что более унизительно.

— Это та, с которой ты проводишь лето? — догадывается Коул. — Запретный плод.

— Да, — признаю я. — И это плохо.

— О чём ты говоришь? Это феноменально. Ты нашёл музу.

Я не хочу, чтобы Блейк была моей музой. Это значит проводить с ней больше времени. Погружаться в неё. Мне нужно видеть её меньше.

Но она везде. В доме. На пирсе. В моих грёбаных снах. И она даже не делает это специально. Она просто существует, и я пропал.

— Чувак, это проблема, — цежу я сквозь зубы. Признание гложет меня. Ненавижу произносить это вслух. — Тексты приходят, когда я с ней. Они просто льются.

— И снова, почему это плохо?

— Потому что я хочу её трахнуть. — Я издаю стон. — И, если судить по моему поведению за последние двадцать четыре часа, я, вероятно, собираюсь сделать это в ближайшее время.