— Не с тем, кого готова представить семье, — вру я. — Ещё рано. — Я колеблюсь — не хочу, чтобы это осталось между нами неразрешённым, если я когда — нибудь буду свободна. — Но даже если бы его не было, это всё равно была бы плохая идея. Ты и я.

Боль затеняет его глаза.

— Почему? Потому что ты на год старше?

— Нет, мне всё равно. Я дорожу нашей дружбой. Ты один из моих лучших друзей. Я бы ни за что не хотела этого лишиться.

— Секс не значит, что мы потеряем дружбу.

— Секс всегда означает, что ты её теряешь.

Мои собственные слова эхом отдаются в голове, вызывая тревогу. Потому что, если я права, то, связавшись с Уайаттом, мы обрекли себя на неловкость до конца жизни. Наши семьи всегда будут друзьями. Это значит, что он всегда будет в моей жизни, хорошо это или плохо.

Ещё одна причина не впутывать в это Бо.

Я никогда не знаю, что делаю

Мой папа — один из лучших людей, которых я знаю. Думаю, именно поэтому мысль о том, что я могу разочаровать его, всегда вызывала у меня невыносимую тревогу. Всю свою жизнь я старался полюбить хоккей так, как любит его он, но у меня просто не получалось. И это привело к разрыву между нами.

Что самое худшее? Я хорошо играю в хоккей. От природы спортивный. Если бы я провалился, папа был бы рад, что я не позорюсь на льду. К сожалению, я достаточно талантлив: если бы приложил усилия, мог бы стать профессионалом. В старших классах я играл в основном чтобы порадовать его.

Но меня всегда тянуло к музыке. В конце десятого класса я наконец сказал ему, что ухожу из команды. И, поскольку он хороший отец, он не стал возражать. Не пытался меня отговорить. Просто сказал, что мне нужно идти своим путём. Я должен был воспринять это как доказательство его поддержки, но меня всегда терзали — и до сих пор терзают — сомнения. Страх, что я его подведу. Он не даёт мне покоя почти каждый раз, когда мы вместе.

Сегодня утром мы тренируемся в спортзале в подвале. Папа страхует меня, пока я лежу на скамье для жима и поднимаю вес больше, чем обычно.

— Чёрт, — присвистывает он. — Не знал, что ты так усердно занимаешься этим летом.

— Ну, больше особо нечем заняться.

Мой летний распорядок довольно однообразен: пишу музыку, плаваю, дремлю, тренируюсь, трахаюсь с Блейк. И так по кругу.

— Спасибо, что присматривал за Блейк, — говорит он, возвращая штангу на стойку. — Пока был здесь.

Я сажусь и разминаю плечи.

— Это было нетрудно. Она классная.

— Когда собираешься обратно в Нэшвилл? Всё ещё нацелен на конец лета?

— Думаю, да. Но, возможно, не в Нэшвилл. Этот продюсер, Тоби Додсон, работает в нью — йоркской студии и вернется в город в сентябре.

— Как у тебя с деньгами?

Я встаю со скамьи и иду к полке с полотенцами, которые Управляющий Генри приходит стирать и пополнять каждые несколько дней. Беру одно и вытираю пот с шеи.

— У меня ещё много денег в трастовом фонде, — уверяю я его. — Плюс деньги, которые я зарабатываю выступлениями, и те, что я скопил на стройке. Честно говоря, я почти не трогал свои сбережения.

— Это хорошо. Если тебе платят за выступления, значит, ты настоящий музыкант. — Папа подмигивает мне, но я не могу не заметить искорку гордости в его серых глазах.

— Ага. И я неплохо зарабатываю на стримах и видео, которые выкладываю на своём рекламном аккаунте.

— Что ж, если тебе понадобится помощь от нас с мамой, просто дай нам знать.

Я киваю, но не собираюсь просить о помощи в ближайшее время. Через два месяца мне исполнится двадцать пять. Я уже не должен принимать подачки от родителей. Но я ценю это предложение. Не у всех есть такая поддержка, как у меня, и я никогда не стал бы воспринимать это как должное.

Мы закончили в спортзале, но прежде чем я успеваю спуститься по лестнице, папа говорит:

— Подожди. Хочу тебе кое — что показать.

Мы проходим мимо кинозала и игровой зоны к тому, что раньше было огромной кладовкой. Теперь здесь пустое пространство, все вещи убраны.

— Здесь я хочу устроить мамину студию. Надеялся, что ты мне поможешь. Подберёшь оборудование и всё остальное, что ей нужно. — Он смущённо пожимает плечами. — Я мог бы построить хоккейную арену с закрытыми глазами и заполнить раздевалку всем необходимым, но это не моё.

Что мне нравится в отце, так это то, что он не какой — то хвастливый мачо, который притворяется, что может всё. Он умеет быть скромным. Наверное, потому что его отец не знал значения этого слова. Мне никогда не нравился дед. В те редкие разы, когда мы его видели, он производил впечатление фальшивки. Манипулятора. Вспоминается, как Блейк говорила об Айзеке: он блестящий человек. То же самое можно сказать о Филе Грэхеме. С виду он блестящий, но присмотришься — весь в царапинах.

— Конечно, могу помочь. — Я морщу лоб. — Но разве не разумнее просто спросить у мамы, чего она хочет?

— Я бы так и сделал, если бы это не был сюрприз на день рождения, — говорит он с ухмылкой. — Она понятия не имеет, что я задумал. Я попросил Генри освободить это место. Он все лето перетаскивал коробки в кладовую в лодочном сарае, по чуть — чуть за раз.

— Все лето? Как же мы его ни разу не видели?

— Он как ветер, — торжественно произносит папа.

— Серьёзно.

Следующие десять минут мы ходим по комнате и обсуждаем, как обустроить музыкальную студию. Позже папа уходит пить пиво с друзьями, а я иду на кухню, где застаю маму у плиты.

— Я делаю жареные бутерброды с сыром, — говорит она, заметив меня. — Хочешь, милый?

— Да, пожалуйста. — Я плюхаюсь на табурет у стойки, улыбаясь, глядя, как она переворачивает бутерброд на сковороде.

Это напоминает мне о том времени, когда мы с Джиджи были маленькими. Когда мама готовила, Джиджи всегда убегала смотреть хоккей с папой в кабинет, а я сидел на кухне и болтал с мамой. Иногда она пела, пока готовила, и я подпевал ей, разучивая гармонии. Это одни из лучших моих воспоминаний.

— Прости, что был груб, — выпаливаю я под наплывом вины.

Мама поворачивается от плиты, широко раскрыв глаза.

— О чем ты говоришь?

— Я знаю, что ты просто пытаешься помочь, когда дело касается моей музыки. А я вечно на тебя срываюсь. — Я проглатываю комок, застрявший в горле. — Мне стыдно. И я прошу прощения.

Она мягко улыбается.

— Всё нормально. Я понимаю.

— Правда понимаешь?

Мама проводит лопаткой под бутербродом с сыром и переворачивает его, чтобы поджарить с другой стороны.

— Конечно, это похоже на удар по твоей гордости. Напоминает о твоём отце. Иногда он бывает слишком гордым. Но даже твой отец знает, когда нужно принять помощь.

— Дело не в том, что я не хочу твоей помощи...

— Обещаю, я все понимаю. И я ценю твои извинения. Но, как бы то ни было, причина, по которой я пытаюсь предложить свою помощь — в рамках свода правил, конечно, — добавляет она с ухмылкой, — не в том, что ты мой ребенок. Я делаю это, потому что ты очень талантлив, Уайатт.

Я прикусываю губу.

— Я одинаково люблю тебя и твою сестру — вы оба мой мир. Но ты… ты ещё и моя душа. Ты чувствуешь музыку так же, как и я. Я сочиняла песни всю жизнь, как и ты. — Она делает паузу, и её голос становится мягче. — Я никогда не говорила тебе об этом, но в подростковом возрасте я пережила тяжёлое время. Довольно серьёзную травму.

В животе всё сжимается от беспокойства. Хочу спросить, что случилось, но в глубине души сомневаюсь — нужно ли мне знать ответ.

— Мне потребовались годы терапии, доброты и бережного отношения к себе, чтобы справиться с этим. И всякий раз, когда мне казалось, что я больше не выдержу, я отвлекалась на музыку. Погружалась в песни. — Она смеется. — Иногда я слышу музыку в голове, когда пытаюсь уснуть.

— Я знаю это чувство.

— Конечно, знаешь. Потому что ты унаследовал это от меня. И я хочу, чтобы ты знал: если я когда — нибудь давлю на тебя, то только потому, что хочу, чтобы другие люди испытали на себе твой дар.