Мгновение спустя из динамика раздается хриплый голос.

— Кто ты, черт возьми, такой и почему ты так хорош?

Невольно улыбаюсь. И хотя я даже не являюсь ее поклонником, я все равно немного потрясен, когда слезаю с табурета. У меня даже ноги подкашиваются.

Поп — принцесса открывает дверь аппаратной и, покачивая браслетами, с важным видом направляется ко мне. Никто не станет отрицать, что эта женщина просто сногсшибательна: каштановые локоны, большие карие глаза, сексуальная родинка над верхней губой. Эй Джей как — то назвал её «Крошка — ракета», потому что Молли Мэй крошечная. Ростом она не выше полутора метров, но выглядит потрясающе.

На ней короткая юбка и укороченный топ, который подчеркивает ее впечатляющую грудь и пресс. Я бросаю взгляд на ее наряд и спрашиваю:

— А где толстовка и зонт?

— А?

— Я видел, как ты заходила в здание, — объясняю я. — Ты была одета в серую толстовку с капюшоном.

— О, это была не я. — Молли Мэй машет рукой, смеясь. — Это мой двойник. Мы с Антонио зашли через чёрный вход минут за тридцать до этого. Тони — мой телохранитель. — Она кивает в сторону аппаратной, где стоит огромный мужчина с ястребиным взглядом.

Я приподнимаю бровь.

— Он не переживает, что я что — то сделаю, раз мы здесь одни?

— Не — а, тот, кто так красиво поёт, не причинит мне вреда. — Её магнетические глаза скользят по мне. Сверху вниз. — Почему я тебя не знаю? Я должна тебя знать.

— Ну... я никто, — пожимаю я плечами.

— Сильно сомневаюсь. — Несмотря на флиртующие нотки в голосе, взгляд у нее проницательный, сверкающий умом.

Я застигнут врасплох её поведением. На сцене, на её распроданных стадионных шоу, она кажется легкомысленной — даже глупой. Может, это плохое суждение, но такое у меня сложилось впечатление. И она всегда гиперактивна до предела: с бахромой и яркими тенями для век, сапогами на каблуках и дикими танцевальными движениями.

Но сейчас её энергия спокойная. Сдержанная.

— Я Уайатт, — говорю я. — Уайатт Грэхем.

Она оживляется.

— Грэхем? Родственник Ханны?

— Она моя мама.

— Чёрт возьми. Ты понимаешь, что твоя мама — икона?

Когда это говорит другая икона, я невольно улыбаюсь.

— Да, она довольно крутая.

— Она написала дуэт для меня и Стило. Это один из моих любимых треков — из всех, что я пою вживую. Когда он включается, публика сходит с ума. — Молли Мэй кивает в сторону пианино. — Это она написала? Ту песню, которую ты только что играл?

— Нет. Это была оригинальная композиция Уайатта Грэхема.

Она выглядит впечатлённой.

— Ты сам пишешь всё своё дерьмо?

— Да. Я не умею работать в соавторстве. — Я с сожалением вздыхаю. — Но стараюсь.

Это заставляет её усмехнуться.

— Раньше я была такой же. Настаивала, чтобы всё писать самой. Мой первый альбом был полностью моим. Каждый трек. А на втором я буквально плакала, потому что пришлось отдать кредит продюсеру, который изменил одну строчку, и, оказывается, этого достаточно, чтобы он значился в соавторах. На третьем альбоме я отдавала кредиты уже всем, блять, подряд — потому что знаешь, что я поняла?

— Что? — Мне искренне интересен этот разговор.

— Что это самонадеянно — думать, что другим людям нечего мне предложить.

— Я и сам пришел к такому выводу, — признаюсь я. — Я только что провел месяц в Бостоне, позволяя матери указывать мне на все недостатки моей песни.

— Но от этого стало лучше, правда? — Она понимающе наклоняет голову.

— Да, — ворчу я. — Но не говори ей, что я это сказал.

Это вызывает у неё очередной довольный смешок.

— Так кто она?

— Кто — кто?

— Девушка, чья улыбка останавливает мир. О ком песня?

Боль сжимает моё сердце.

— О, просто кто — то, кого я...

Я не могу закончить. Я не знаю как.

Кто — то, кого я когда — то любил? Нет, потому что я всё ещё люблю её каждой клеткой своего существа.

Кто — то, кто когда — то любил меня?

Кто — то, с кем я создал жизнь?

Кто — то, кто не видит со мной будущего?

— Кто — то, кого я когда — то знал, — наконец говорю я.

— Прошедшее время. Мне нравится прошедшее время. — Она наклоняется и касается моей руки. Её ногти покрыты глянцевым чёрным лаком. — Как долго ты будешь в городе?

— Несколько дней. Я встречаюсь со своим новым продюсером.

— С кем? — спрашивает она.

Я неловко пожимаю плечами.

— С Тоби Додсоном.

— Ну охренеть. Тоби тебя взял? Ты записываешь альбом? — Когда я киваю, в её глазах танцует любопытство. — Когда он будет готов?

— Не знаю.

— Сколько треков?

— Не знаю.

Она снова усмехается, а потом ошеломляет меня словами:

— Давай поужинаем, пока я в городе. — Она решительно кивает, как будто это уже решённое дело.

— О. — Я моргаю. — Ладно. Конечно.

— Мой агент возьмёт твой номер.

— Молли Мэй, — прерывает голос. Её телохранитель говорит через микрофон. — Нам пора, девочка. Санчес ждёт тебя.

— Нет, я жду Санчеса, — кричит она в сторону аппаратной. Она поворачивается, чтобы подмигнуть мне. — Никогда не позволяй людям думать, что они контролируют твоё время. Они всегда ждут тебя.

— Запомню.

Пока она выходит из комнаты, я провожаю взглядом её задницу в этой крошечной джинсовой юбке. Чёрт, она симпатичная. И совсем не такая, как я ожидал.

После того как Молли Мэй и её телохранитель исчезают, я внезапно замечаю, что моя мама тоже там, наверху. Я захожу в аппаратную, гадая, сколько из этого она слышала.

— Ты понимаешь, что самая популярная поп — звезда в мире пригласила тебя на ужин? — говорит мама.

Видимо, она слышала всё.

Я пожимаю плечами.

— Думаю, она просто хочет поговорить о моём альбоме.

— О, милый, она не хочет говорить об альбоме. Это был флирт.

Я снова пожимаю плечами.

Мама всматривается в моё лицо.

— Ты говорил с Блейк?

— Тебе не нужно спрашивать меня об этом каждый день. Ответ не меняется. Нет. Она со мной не разговаривает.

Её взгляд смягчается.

— Она просто переживает тяжёлый период.

— Она думает, что я никогда её не любил.

— Дай ей время, — советует мама. — Ей нужно пережить это, смириться с тем, что случилось. Она потеряла ребёнка.

— Я тоже его потерял, — жёстко говорю я. — Но все об этом забывают, не так ли?

Она выглядит ошеломлённой.

— Уайатт...

— Забудь. Всё нормально. — Я иду обратно в студию и возвращаюсь к пианино, игнорируя обеспокоенный взгляд матери через стекло.

Она заставила меня чувствовать

Октябрь

Я так и не увиделся с Молли Мэй во время поездки в Нью — Йорк. Она так и не позвонила, а я не собираюсь связываться с мировой суперзвездой и писать: «Эй... как насчёт того ужина?».

Я встретился с Тоби, который очень хочет поработать со мной в студии. Настолько хочет, что я возвращаюсь на следующей неделе, чтобы начать запись с ним. Вместо того чтобы лететь в Нэшвилл, я возвращаюсь в Бостон, чтобы побыть с родителями до возвращения в Нью — Йорк. Провожу время с нашими собаками, Коротышкой и Бержероном, хотя мне грустно видеть, что Бержерон, наш энергичный хаски, стал менее подвижным. Он стареет, и мысль о том, что его больше не будет рядом и он не будет ходить за мной по пятам, пристально и настороженно глядя на меня… Разбивает сердце.

Но ничто не вечно, верно?

Всё заканчивается, и все, черт возьми, уходят.

Я выхожу на нашу просторную каменную террасу, чувствуя себя более меланхолично, чем обычно. Впервые за несколько недель пью пиво и курю, и это напоминает начало лета, когда я был полной развалиной. Пил пиво по утрам, курил одну сигарету за другой, хандрил и срывался по любому поводу.

Может ли человек так сильно измениться за столь короткий срок? Стать другим? Потому что я чувствую себя другим. Это правда так.