— Можно тебя кое о чём спросить? — Её тон тревожно вежлив.

— О чём?

— Ты считаешь себя капитаном этого катера? Потому что раздаёшь приказы как капитан. — Блейк говорит суровым голосом. — Надень лифчик. Не пей это. Выключи эту музыку.

— Это не музыка.

— Это Молли Мэй! Она самая популярная поп — звезда в мире.

— Это не делает её музыку хорошей.

— О боже. Ты грёбаный сноб.

— О, и да, я капитан этого катера. Потому что я старше.

— Ага, что ж, капитан, если ты не прекратишь это поползновение к власти, у тебя вот — вот начнется бунт на корабле. — Она плюхается обратно и кладёт щёку на скрещенные руки. — Если я не могу слушать свою музыку, сыграй что — нибудь на Бетти. Я люблю слушать музыку, когда дремлю.

Это разумный компромисс. И поскольку все, что я написал до сих пор, — полное дерьмо, я бросаю сочинять тексты и начинаю бренчать на гитаре. Я играю не что — то конкретное, а просто медленную, воздушную мелодию, которая соответствует настроению — покачиванию на волнах в лучах солнца.

— Красиво, — говорит Блейк, поворачивая голову в мою сторону. — Это настоящая песня?

Я качаю головой.

— Нет. Просто импровизирую.

— Оу.

Я не вижу выражения ее лица за солнечными очками, но что — то в ее задумчивом тоне меня забавляет.

— Почему у тебя такой грустный голос?

— Он не грустный. Я просто... завидую, — признаётся она. — Я завидую тебе.

— Да? Почему?

— Потому что ты такой талантливый. Ты играешь, типа, на пяти инструментах…

— На трёх.

–...у тебя невероятный голос, и твои тексты прекрасны. Конечно, я завидую. Хотела бы я иметь такой талант, как у тебя. Я ни в чём не хороша.

— Ты хороша в том, чтобы меня раздражать, — услужливо говорю я.

— Классно. Буду носить это как почетный знак.

— И ты талантлива, Логан. Разве у тебя не идеальная успеваемость?

— И что это за талант? — Отмахивается она.

— Это значит, что ты очень умная, — указываю я.

— Умных много. Это не делает меня особенной.

Она хмурится. Неужели она и правда считает себя обычной? Достаточно взглянуть на нее, чтобы понять, что она особенная. Сама ее энергия кричит об этом.

Прежде чем я успеваю возразить, она спрашивает:

— Что нового в Нэшвилле?

Моё расслабленное настроение мгновенно улетучивается.

— Ничего особенного. Играю по выходным. Пишу, записываю, выкладываю херню в интернет. Но всё как бы... Успех зависит не только от таланта, понимаешь? Тут всегда нужно немного везения. Нужная песня перед нужной аудиторией в нужное время. — Я рассеянно перебираю несколько аккордов. — Мне нужно написать её. Эту песню. Ту самую.

— Ну, не буду открывать Америку, но разве твоя мама не автор песен с наградами?

Разочарование сдавливает горло.

— Да, так и есть. В этом и проблема.

— Как это может быть проблемой? Серьёзно, Уайатт, подумай о возможности, которая у тебя есть, а у других нет. Ты хочешь ту самую песню. Почему бы не объединиться с Ханной и...

— Я не хочу писать песню с моей мамой. Я не хочу её помощи.

— Такой упрямый, — укоряет Блейк. Моя рука сжимается на грифе гитары.

— Ты не понимаешь. Я хочу чувствовать, что добился успеха сам, без посторонней помощи.

— Всем нужна помощь. — Её голос смягчается. — Тебе повезло, что у тебя есть родители, которые поддерживают тебя и готовы помочь.

— Может быть, — уклончиво говорю я. — Но это не меняет того факта, что я хочу сделать это сам. — Чувствуя её взгляд на себе, я неловко ёрзаю на сиденье. — Что?

— Посмотри на себя, — дразнит она. — Уже десять минут не ведешь себя как придурок.

— Ты же меня знаешь. Люблю держать людей в тонусе.

Блейк торжественно кивает.

— Конечно. Пусть гадают, какого Уайатта Грэхема они получат в этот день. Будет ли он злобным засранцем? Творческим гением? Озёрным бабником?

— Эй, озёрный бабник — отличная должность, — говорю я, и она отвечает улыбкой, которая сбивает меня с ног.

На секунду я замираю. Я и раньше видел ее улыбку, но не такую, и вдруг чувствую себя так, словно впервые вижу цвета. Эта улыбка искренняя. Она мягкая, живая и сияет ярче солнца. От нее у меня перехватывает дыхание.

На мгновение весь мир просто... замирает.

Я моргаю, и в голове всплывает строчка.

«Твоя улыбка останавливает мир».

Когда Блейк возвращается к своим солнечным ваннам, я хватаю блокнот и записываю эту строчку, пока она не ускользнула.

Чёрт.

Я не знаю, что только что произошло.

Но я точно знаю, что ещё долго буду воспевать эту улыбку в своих песнях.

Жертва озера

Настроение улучшилось, когда мы пришвартовали катер несколько часов спустя. Несмотря на нервное начало дня, Уайатт наконец успокоил свою ворчливую задницу и строчил как бешеный в блокноте на катере, пока я дремала. Не знаю, что его вдохновило, но я предпочитаю спокойного Уайатта тому, который огрызался на меня за то, что я посмела загорать.

Дома мы обнаруживаем, что, как и следовало ожидать, Генри, наш управляющий, нанес нам визит, пока нас не было. Холодильник и морозильная камера ломятся от еды, в том числе от самых сочных на вид стейков из городской мясной лавки. В глубине души я все еще чувствую себя избалованной девчонкой, которая пользуется добротой родителей, но продолжаю напоминать себе, что они сами этого хотят. «Лето Блейк», — подбадривала меня мама. Так что я разрешаю себе быть избалованной.

Я поднимаюсь наверх, чтобы принять душ и смыть солнцезащитный крем и пот. Когда я спускаюсь вниз, чтобы приготовить ужин, то на полпути к холодильнику замираю, увидев в столовой Уайатта.

Он сидит за столом, без рубашки, склонившись над пазлом, который я заметила утром. Почему — то я предположила, что его начал кто — то другой, но теперь понимаю, как это глупо. Он единственный, кто здесь ещё есть, если только Генри тайно не приходит, когда нас нет, чтобы собирать пазлы. Вообще — то… Я бы не стала его недооценивать.

Я подхожу и беру коробку. На ней изображена ночная сцена на озере: огромная луна отражается в черной воде, а под ивой с темными свисающими ветвями, похожими на пальцы скелета, собралась стая лебедей. Если не считать красного каноэ в центре озера, пазл представляет собой раздражающее сочетание черного и белого в разных оттенках.

Уайатт хмурится, глядя на картину так, будто она в прошлой жизни убила его семью, но я слишком увлечена разглядыванием его обнаженной груди и размышлением о том, как ему удается превратить такое занудное занятие в порнографию. Мой взгляд останавливается на его бедрах. Обожаю V — образные линии. Их так и хочется облизать.

Интересно, что бы он сделал, если бы я опустилась на колени и облизала его?

От этой мысли я громко фыркаю. Уайатт смотрит на меня.

— Я могу тебе помочь? — вежливо спрашивает он.

— Ты собираешь пазл? — прихожу я в себя.

— Нет, я просто передвигаю эти кусочки без всякой причины. Они вообще не складываются в картинку.

— Уайатт Грэхем собирает пазл.

— Ага, и что?

— Мальчики, у которых на уме только секс, не собирают пазлы.

— Я не мальчик. Я мужчина.

— Поняла. Значит, ты мужчина, у которого на уме только секс.

Со вздохом он снова наклоняется вперёд, и его пресс напрягается. Я проглатываю комок слюны. Боже мой. Его пресс тоже хочется облизать. Как и грудные мышцы. Они достаточно рельефные, чтобы быть сексуальными, но не настолько массивные, чтобы выглядеть как у качка.

Я не могу смотреть на него, когда он такой. Голый торс, растрепанные волосы, приспущенные спортивные штаны. Нельзя быть таким сексуальным, когда собираешь пазл.

— Почему ты сначала не собираешь рамку? — спрашиваю я его.

— Не мой стиль.

— Это единственный способ собирать пазлы, — спорю я.

— У меня есть система, окей? Система Грэхемов.

— Она неэффективна.